Неволшебник

Рисунок девятый

Общество в буквальном смысле лепит тех, кто его составляет, а значит, лепит самого себя. Тем, кто верит, что оно само представляет собой что-то однозначное, неизменное и объективное, удивительно узнавать, что не только попавший в общество пластилин лепится по общественным порядкам, но что и он некоторое время спустя начинает лепить других пластилинов тем же образом, как и его самого слепили когда-то. И вот, по мере расширения общественной лепки, обобщённая пластилиновая масса, в сущности, показывает своей лепкой и то, каким она хочет видеть себя сейчас, и то, каким она считает её общество должно быть, то есть в будущем. Это не только определяет лепку новых пластилинов, но и требует какой-то веры. А вера, по своей сути, слишком личное и в некоторой степени уникальное явление, для каждого пластилина неодинаковое и этим нагоняющее на слепленный и лепящий народ страх разобщения и разъединения. Поэтому вместо того, чтобы верить, обычно предпочитают уповать. И разница здесь в том, что упование содержит в себе веру, но никогда не безусловную; вера – элемент упования, но не верой движимо упование, а только желанием поиметь с веры выгоду, задобрить высшую силу, иными словами угодить богу. И то общество, в котором жил Алёша, не предлагало бога ни в какой конкретной форме. Возможно, богом было чувство отрегулированного нерушимого порядка, а возможно, что и чувство коллективного сплочения против пластмассы оказывалось для пластилинов и пластилинок нужной им, незыблемой религией. Но какой бы то ни было веры, не доведённой до религиозного собственничества в отношении того, на что уповали, или защитнической агрессивности против всякого инаковерующего, всё же, не было. Это краткий пересказ нескольких записей, которые Алёша оставил в дневнике в те дни, когда обустраивал только что выкупленный строительный завод в будущий кинотеатр, название которому ещё не родилось в его сознании.

Алёша зашёл в квартиру стремительными и тревожными движениями, держа в охапке всё то, что он унёс из «Дружбы», когда ставил точку в её истории. От нервозности его шага плёнка подпрыгивала и даже развивалась в стороны, пока не была вместе со всем остальным взвалена на рабочий стол в глубине единственной спальной комнаты. Он щёлкнул лампу, и две бесформенные кучи прояснились в темноте: первая, находившаяся прямо перед Алёшей, состояла из киноплёнки, сверху которой лежали часть руки его и едва не сгоревший, успевший почернеть дневник; правая же куча была той, которую, как виднелось во тьме, Алёша, образовал, когда вернулся домой после срыва в «Дружбе». Отдышавшись от резких движений, он неспешно и с благодарностью поднял свою оторванную плоть и возложил её на правую горку, состоящую из других оторванных, отбитых и просто потерянных им частей своего тела во время приступа ярости: там была часть его ноги, потеряв которую он теперь хромал; там же был и кусок его головы, загадочным образом им потерянный, и, наконец, его рука. Они возвышались на куче гораздо крупнее и составляли её вершину – а там, в прослойках Алёшиной плоти, были видны те потери, след от которых сейчас невозможно было разглядеть на самом Алёше из-за его костюма, пускай и повреждённого. Стало понятно, что подобная башня могла быть результатом лишь длительного и упорного труда, и никак не была итогом того, чем кончилась премьера прошедшим вечером. Казалось, что там были годы Алёшиной кропотливой работы. Но, как уже упоминалось, он был не из вспыльчивых. Что он делал с собой и как – вопрос без ответа.

Ярким светом зажглась ванная комната. Алёша степенно подходил к зеркалу и смотрел в отражение своих глаз. Он продолжал совершать шаги, не отводя взгляда. Уперевшись телом в умывальник, он глядел на своё лицо почти что вплотную: всё белое в нём, стоило лишь посмотреть, как становилось чёрным, а всё черное вокруг мигом превращалось в белое. Не дав никакого предупреждения своему отражению, он расколол его резким, сильным и целенаправленным ударом сжатой руки. Он бил, закрыв глаза, одной рукой, а затем другой, дробя своё мрачное от боли лицо на осколки стекла. Нанеся ещё несколько ударов, Алёша открыл глаза и выдернул самый заострённый кусок из зеркала, после чего другие его части рассыпались на пол с треском, где он оставил их лежать. Удерживая добычу, Алёша вновь сомкнул в отражении стекла свой тяжёлый взгляд и, прождав так несколько секунд, направился обратно в комнату.

Пластилин, крепко обхватив осколок своей рукой, вспорол рубашку, ограничивающую его в движении. Он уселся на кровать в видимом раздражении и даже страхе, и просидел так несколько минут, прежде чем перевести внимание на кусок зеркала в беспалой ладони. Наконец, Алёша, с искажённым и прищуренным от боли лицом, принялся резать по своей руке. К его стопам падали кусочки тела, которых он себя лишал. Он продолжал это занятие тридцать минут, а может и больше, делая каждые несколько минут перерыв на тяжёлое дыхание и почти переходящие в плач стоны. По прошествии двадцати минут, он перешёл на вторую руку, с которой покончил быстрее, но из-за чего вскрикивал от боли громче. Закончив, он выпустил стекляшку из рук, и она упала, покрытая пластилином, среди прочих его отрезанных и отрубленных останков. Алёша поднялся с кровати, протёр уставшие свои глаза тонкими, длинными пальцами и вернулся к столу.

Дневник и чернила он отбросил к краю, плёнку отодвинул в сторону, а в центр рабочего пространства выдвинул некогда живые части тела, ссохшиеся уже в затвердевший пластилин. Алёша принялся лепить.

Всю ночь окно Алёшиной квартиры выпускало наружу свет его комнаты. Это не редкость для одинокого пластилина, проводить бессонные ночи, но в этот раз случайному прохожему пришлось бы неистово напрячь воображение, чтобы угадать, чем внутри занимался хозяин. А если бы ему и сказали правду, то он навряд ли поверил бы.

После этой ночи Алёша исчез из поля зрения даже своих немногих знакомых, здоровавшихся с ним на лестничной клетке или ещё в каком-нибудь месте. Никто не стучал в его дверь и не приходил искать, в том числе и по поводу его сгоревшего кинотеатра, дымившего как обугленная спичка. Да и сам Алёша не казался этим слишком заинтересованным. Может быть, кто-то видел его со спины заходившим в квартиру или замечал очертания его новых необычных рук, когда он покидал своё жилище. В общих словах, Алёша как будто испарился.

Однажды, сосед Алёши, выйдя в подъезд, устремился к лестнице, путь к которой проходил в том числе рядом с дверью Алёшиной квартиры, когда услышал голос своего старого знакомого. Любопытный пластилин был уже зрелого возраста и счёл поначалу нелепым подслушивать, но не сдержал рвения узнать о делах такого уже тайного и незаметного Алёши, услышав в квартире последнего ещё чей-то голос. Сосед обернулся, убеждаясь, что его никто не видит, и, прильнув ухом к двери, стал слушать:

– Я не понял, что ты мне сказал про стремление к жизни, ты объяснишь? – спокойно произнёс Алёша.

– Да.

Соседа словно кто-то дёрнул за плечо, грубо потянув на себя – настолько резко он отпрыгнул от двери как в испуге. «Да», произнесённое таинственным Алёшиным собеседником, произвело на подслушивающего сильнейшее впечатление: тому казалось, что слово это он услышал будто бы внутри себя: словно возник этот звук извне, но прозвучало это «Да» и внутри него. Страх недолго пробыл на лице человечка и быстро был заменён отвращением. Пластилин ушёл, оставив любопытство, но разговор продолжился:

– Ты видишь, все предметы и живые существа имеют между собой различия, но от этого не перестают вместе составлять материю, – говорил Алёшин собеседник после своего «Да», – и везде, куда ни глянь, существует стремление, которое вшито в материю. Этим стремлением является довести собственное существование до максимального, конечного состояния, до абсолютной формы иными словами. Например, эта дверь, – говорящий протянул руку в сторону двери.

– Да, объясни на примере с дверью! – с восхищением и любопытством воскликнул Алёша.

– Дверь может находиться в двух состояниях: закрытом и открытом. Если она закрыта, то она абсолютно закрыта, то есть находится в своём совершенном состоянии. Но если же она открыта, то она может быть приоткрыта или вовсе образовывать лишь щель между своим телом и дверным проёмом, – Алёшин собеседник показательно производил с дверью соответствующие действия, – и стремление, заложенное в каждую дверь – быть полностью открытой – настолько, насколько это позволяет пространство, либо быть закрытой.

– Угу… – кивал в знак понимания Алёша, слушая речь и наблюдая.

– То же касается живых существ, которых мы зовём «одушевлёнными». Все живые создания находятся на протяжение всей продолжительности своих жизней в состоянии стремления к достижению своей абсолютной формы, они стремятся преобразовать своё существование в идеал, совершенство, и раскрыться, – если хочешь сравнения, – как бутон. Поэтому в каждом живом существе есть какое-то болезненно-эротическое желание жить.

Собеседник сделал паузу.