Николай Львов

офицерами, томящимися в двух передних, которые проходя, как полумертвый, я слышал со всех

сторон слово — недоросль... Снабженный аспидной доскою и грифелем, я был введен и помещен

между учащимися сложению». Возможно, что именно так был принят в школу и «недоросль»

Николай Львов.

Школьная программа была насыщенной. Помимо российской грамматики будущим офицерам

преподавали математику, артиллерию, фортификацию, географию, французский и немецкий языки,

рисование, фехтование и «прочие приличные званию их науки». При этом следует отметить, что

преподавание языков было поставлено очень серьезно, настолько, что некоторые молодые люди,

овладевшие ими в совершенстве, подобно Львову, могли служить потом в Коллегии иностранных дел.

В полковой школе Львов увлекся вопросами литературы. Вскоре около него образовался кружок,

где читали и обсуждали новые произведения русских и иностранных авторов, а также выносили на

общий суд собственные стихи и переводы. Члены этого кружка выпускали рукописный журнал,

названный по числу участников «Труды четырех разумных общников», состоял он из оригинальных

стихотворений и переводов. Журнал этот, в настоящее время известный по одной из копий, отражал

круг интересов и вкусы его составителей. В одной из автоэпиграмм Львов дал беглую и шутливую

зариеовку своей полковой жизни:

Итак, сегодня день немало я трудился:

На острове я был, в полку теперь явился.

И в школе пошалил, ландшафтик сделал я;

Харламова побил; праздна ль рука моя?

Я Сумарокова сегодня ж посетил,

Что каменным избам фасад мне начертил.

И Навакщекову велел портрет отдать,

У Ермолаева что брал я срисовать...

Из этого отрывка ясно, что интерес к изобразительному искусству и архитектуре не был чужд

Львову уже в ту пору: он рисует и «ландшафтик», и портрет, а кроме того, ему зачем-то понадобился

фасад каких-то «каменных изб».

Можно предполагать, что Львов исходил Петербург вдоль и поперек, теперь уже внимательно и

заинтересованно приглядываясь к его сооружениям и ощущая неповторимое обаяние этого города.

Город рос на глазах.

В соответствии с новыми веяниями эпохи, с требованиями разумности, естественности в жизни и

в искусстве, впервые высказанными французскими просветителями и подхваченными в

прогрессивных кругах всех стран Европы, начинает изменяться и характер архитектуры — она

становится более строгой, рациональной и сдержанной. Художественным идеалом нового поколения

зодчих делается античность, правда, чаще всего преломленная сквозь призму творчества итальянских

архитекторов эпохи Возрождения: Андреа Палладио, Джакомо Бароцци да Виньола, Виченцо

Скамоцци и других. Это новое направление получило название классицизма.

В Петербурге тогда стоило прогуляться хотя бы только по Дворцовой набережной, чтобы воочию

убедиться в существенных переменах. Всего через два года после окончания работ по сооружению

Зимнего дворца — типичного творения середины века, поражавшего великолепием и разнообразием

отделки, — Жан Батист Валлен-Деламот строит рядом с ним строгий по своим пропорциям и

сдержанный в декоративном убранстве павильон для размещения коллекций Эрмитажа. Повторив

высоту поэтажных членений дворца, автор тем не менее придал своей постройке совсем иной

характер: крупной рустовкой, имитирующей кладку из отдельных больших камней, он подчеркнул

тяжесть нижнего цокольного этажа и выделил центр стройным шестиколонным портиком,

объединявшим два верхних. Облик сооружения возвещал о грядущем утверждении классицизма на

берегах Невы.

Вскоре, в 1770-х годах, рядом возникло здание еще более спокойных и сдержанных очертаний,

выстроенное Юрием Матвеевичем Фельтеном. Оно также было предназначено для размещения

дворцовых коллекций. В конце набережной постепенно вырастал дворец удивительный по сочетанию

изысканных, спокойных линий и роскоши облицовки стен из разноцветных русских мраморов —

самое совершенное создание Антонио Ринальди.

Чуть выше по течению реки дивная решетка, созвучная новой архитектуре, отделила Летний сад от

проезжей части набережной. Планомерно, участок за участком, стала «одеваться в гранит» Нева.

Застраивались монументальными сооружениями и другие части города: неподалеку от

Адмиралтейства по проекту Ринальди возводили Исаакиевский собор — предшественник

современного, а на островке Новая Голландия, в низовьях речки Мьи (Мойки), строили большие

складские помещения для хранения корабельного леса, смолы, пеньки и других материалов,

необходимых городу для строительства кораблей. Красные кирпичные здания с колоннами и

орнаментальными деталями из белого известняка, с высокой аркой, перекинутой над каналом,

ведущим внутрь островка, имели не только утилитарное назначение, они могли быть также

украшением города. По сторонам Невского проспекта друг против друга появились два крупных

сооружения — Гостиный двор и костел св. Екатерины.

Год от году Петербург становился параднее, величественнее, и в то же время его архитектура все

отчетливее приобретала новые черты, в корне отличные от пышности и затейливости, свойственной

зданиям середины века.

Для Львова 70-е годы XVIII столетия целиком ушли на учение, начиная с азов. Круг его занятий

был весьма широк, и он многое постиг основательно.

Львов сложился не только как интересный и своеобразный поэт, отличный рисовальщик и гравер.

Сослуживец Львова, высоко ценивший его таланты, Михаил Никитич Муравьев (отец декабристов

Муравьевых) вспоминал: «Все искусства имели прелести свои для чувствительного сердца Львова.

Музыка, стихотворство, живопись, лепное художество, но предпочтительно архитектура стала

любимым предметом его учения». Львов стал заметным в столице архитектором.