Ниманд
Шрифт:
Узники молчали. Они не осмеливались что-либо отвечать.
–Не бойтесь, – он улыбнулся довольно искренне, – я просто хочу знать, что вы понимаете, что я говорю вам. Ответьте каждый, вы понимаете мой французский?
Евреи лишь покачали головой в знак согласия.
Фридриху Вольфу этого хватило.
– Меня это очень радует. Вы все прекрасно знаете, для чего мы здесь. Мы – это я и мои подчиненные. А вы, – сказал он узникам, – вы должны понять, что вы наши животные. Только не домашние конечно. У домашних питомцев есть имена. А у вас только номера – у вас нет имен. Вы никто в этом мире.
Он улыбался так по-настоящему, что несовместимость улыбки и слов казалась Адриану пугающей.
– Я думаю, все поправимо. Несколько жестких мер – и вы станете никем. С сегодняшнего дня на каждом апеле вы будете говорить свой номер и прибавлять к нему фразу «ich bin niemand» (их бин ниманд – на рус. Я никто.) Потому что вы должны всегда помнить, что вы никто. Остальное вам объяснят надзиратели. Надеюсь, вы будете послушными! – повернувшись к солдатам и надзирателям, комендант произнес со всей торжественностью: – Хай Гитлер!
И действительно, изменения последовали сразу. Утром их стали поднимать раньше на целых полчаса, на проверке от каждого кроме номера требовали фразу «я никто».
Для Адриана что-то изменилось, когда он впервые произнес:
–79565 – их бин ниманд….
После проверки их разделили на несколько групп. Адриан и Жорж попали в одну группу, и их повели в сторону крематория.
В тот момент их охватил дикий ужас. Неужели все, конец?
Но не суждено им было встретиться со смертью сегодня. Оказывается, они будут всего лишь разбирать вещи тех, кого уже нет в живых. Вещей оказалась целое помещение.
Солдат, который их сюда привел, велел на поднос складывать все ценное: драгоценности и деньги, а весь хлам: книги, бумаги и личные вещи – в мешки – их потом сжигали.
Под наблюдением группа евреев начали работу. Это была не такой тяжелый труд, как пахать киркой или таскать мешки с грузом, но в этом было что-то страшное. Ведь эти вещи принадлежали людям, зверски замученными в лагере. Несколько раз Адриан натыкался на игрушки. Грязные, порванные зайчики и сломанные куклы… Здесь находились дети. И они были убиты.
Немало нашлось драгоценностей в сумочках и карманах, которые складывались на большой поднос, а затем направлялись в руки фашистов. Было много разных книг – Адриан любил читать. Но их нельзя было взять, спрятать и забрать в барак – больно большие – заметят. Пока наконец ему не попалась на глаза миниатюрная книга с ладонь. Потрепанная и старая, без надписи на обложке… Но какая разница в концлагере? Адриан ее спрятал в штаны и продолжил дальше разбирать.
–Heiss, Schweine ! – выкрикнул охранник.
Жорж не понял и спросил шепотом Адриана:
–Что ему надо?
Адриан тихонько произнес:
– Он сказал, что мы свиньи, и мы должны быстрее работать.
Жорж закатил глаза. Работать быстрее? А где взять силы, чтобы работать быстрее?
Но в тоже время все прекрасно понимали, что надо делать работу на пределе своих сил. Ведь, кто не работает – тот не живет. Фашисты всегда старались избавляться от тех, у кого сил
работать больше не было. Они с этим никогда не медлили. Если ты упал, таская неподъемные для тебя мешки с цементом, то дорога тебе одна – на смерть. Все потому, что ты больше не нужен. Тебя заменят новой партией узников, у которых в отличие от тебя, силы пока имеются.В этот день Адриану и Жоржу повезло – несмотря на истощение, они смогли проработать весь день и дожить до вечера, до того времени когда можно было лечь в свою ячейку и отдохнуть. Жорж так умаялся, что уснул. У него иссякли всякие силы на переживания по ночам.
Адриан почти удалось заснуть, как вдруг он услышал плач. В соседней ячейке плакал узник из Польши. Его звали Ежи. Он немного владел французским, поэтому Адриан решил спросить, что случилось.
Высунув голову из своей ячейки, Адриан постучал по стенке и задал вопрос:
–Что случилось, Ежи?
Было полнолуние, свет луны пробирался сквозь доски барака и можно было разглядеть в полумраке заплаканное лицо.
Истощенное, грязное, мокрое, с огромными глазами вокруг которых были впадины…
–Ежи, почему ты плачешь?
Ежи наконец ответил:
– Сегодня я работать в крематорий… – и снова зарыдал.
– И? Что там случилось? – настаивал Адриан.
– Там быть люди. Мертвые люди. Мы их сжигать на огне в печи.
У Адриана пробежали мурашки. Только не это…
Тем временем Ежи продолжил:
– Я видеть Виктора, который вчера кашлять. Его расстрелять. И я его сжигать. И остальных люди. Меня заставлять, я не хотел сжигать! Не хотел! Jak okrutne! (с польского Как жестоко!)
– Он что, ноет?
Персиваль проснулся. Несмотря на побои, сил у него было много. А так как в своей ячейке он спал один, потому что никто не желал с ним рядом находиться, он без труда вылез и приблизился.
– Ежи, хватит ныть! Ты думал, мы на курорте находимся?
При виде Персиваля Ежи еще больше заплакал:
–Уйди! Уйди! Ты зло!
Адриан вмешался:
–Персиваль, иди спать. Не лезь в наши разговоры.
– Вообще-то я весь день пропахал с этим польским нытиком. На месте фашистов, я бы его давно прикончил, – сказал Персиваль.
– Как ты можешь такое говорить? Мы все здесь вместе находимся, мы должны друг друга поддерживать, а ты только и делаешь, что всех достаешь!
– Вы – как хотите. А я не с вами, – заключил Персиваль. – Нам не выбраться из этой дыры. Лучший способ продлить себе жизнь – это слушаться фрицев и изворачиваться. Я думаю, когда-нибудь они заметят меня и возьмут к себе.
Адриан не верил своим ушам.
–Что? Что ты хочешь?!
–Я хочу быть фашистом и жить в слоях высшей расы. Если для этого мне нужно будет убивать евреев – я это буду делать.
Ежи продолжал плакать. Слава Богу, из-за своих слез он не расслышал слова Персиваля.
– Ты с ума сошел! Ты же сам еврей тоже! – Адриан кипел от гнева.
– Я по рождению еврей. Но в душе я могу быть кем угодно. Я могу кричать «Хай Гитлер!» и носить немецкую форму. Главное – если они меня, конечно, возьмут, я буду жив и пить чай со штруделем! А ты, Адриан, сиди и жди тут, жди своей газовой камеры или расстрела.