Ниссо

– Вот этот теперь, Шо-Пир?
– спрашивает Ниссо, дотрагиваясь до надтреснутого валуна.

Шо-Пир оборачивается.

– Не этот. Вон тот, подлиннее.

– Этот?

И, приняв от Ниссо камень, Шо-Пир продолжает разговор:

– Значит, там, говоришь, трава хуже была?

– Наверное, хуже. Голубые Рога никогда так за лето не отъедалась.

– Может быть, она больна была?

– Нет, не взял бы ее тогда яхбарец у тетки... Там у нас все коровы были очень худые... А эта... Когда я первый раз ее чистила, я удивлялась: ни одного ребра не нащупать... И такая большая!

– Положим, больших коров ты и не видела! Вон тот теперь дай... Этот самый... У нас в России такие коровы есть, - эта теленком показалась бы! Как в раю, Ниссо, ничего у вас тут хорошего нет... Бревен для крыши и то не найдешь подходящих.

– А те, Шо-Пир, что вчера принес?

– Это тополевые жердочки-то? Да у нас из таких и дрова нарубить постыдятся. У нас вот бывают деревья!
– Шо-Пир широко развел руки. Затем, кинув глиняный раствор. Размазал его по кладке.

– Все хорошее у вас, - задумчиво вымолвила Ниссо, подавая новый камень.
– Почему же ты живешь здесь?

– А вот хочу, чтоб у вас все тоже было хорошим! Тебя вот, красавицу хочу сделать хорошей.

– Меня?
– серьезно переспросила Ниссо и умолкла.

Несколько минут они работали в полном молчании.

– Шо-Пир! А как же у вас бывает, если у вас не покупают жен?

– Как бывает? А просто: если кто любит, то и говорит ей: "люблю". И если она тоже скажет "люблю", то и женятся.

– И все?

– А что же еще?
– улыбнулся Шо-Пир.
– Свадьбу играют. В книгу запишут, что муж и жена. И все.

– Сами пишут?.. Вот возьми, этот годится?

– Годится, давай! Сами и пишут: имя свое... И ты будешь замуж выходить - напишешь.

Ниссо опять замолчала. Слышалось только постукивание камней.

– Никогда замуж не выйду!
– решительно сказала Ниссо.

– Почему же так, а?

– Потому, что никто меня не полюбит... Плохая я?

– Чем же плохая ты?

– Конечно, плохая!.. Из-за меня солнце на землю может упасть... Все люди умрут, я умру, ты умрешь... Я не хочу, чтоб погасло солнце!

– Эх, ты! Только и дела солнцу, что на землю падать из-за девчонок. Глупые люди болтают, а ты слушаешь!

– Разве Науруз-бек глупый? И Бобо-Калон глупый? Все говорят: он мудрейший! Я неверная жена, я зараза для всех, очень я, наверное, плохая... Разве ты не слышал, что про меня говорили? Помнишь, что про меня закричала Рыбья Кость? Зачем ты мне дом строишь, Шо-Пир? Почему не гонишь меня? Я, наверное, зло тебе принесу... Знаешь, Шо-Пир, я все думаю... Вот возьми еще этот камень...

– Эх, Ниссо, ты, Ниссо! Ну, о чем же ты думаешь?

Ниссо нахмурилась: может быть, в самом деле не говорить Шо-Пиру, о чем она думает? Может быть, он рассердится, если она скажет ему, что ей хочется умереть? Зачем жить ей, когда она такая плохая? Зачем приносить людям несчастье? А главное, зачем приносить несчастье Шо-Пиру? Нет, лучше не надо ему говорить.

– Опять замолчала! Ну, о чем же ты думаешь? Что в самом деле очень плохая? Да?

– Конечно, Шо-Пир! Так думаю...

– А скажи, кому и что плохого ты сделала? Убила кого-нибудь? Или украла? Или с утра до вечера лжешь?

– Не знаю, Шо-Пир... Нет! А слушай, правду тебе скажу... Хочу я убить... Вот так - нож взять и убить, сразу ножом убить!

– Ого! Кого это? Ну-ка дай камень, вон тот... Не меня ли уж?

– Тебя? Что ты, Шо-Пир, нет!
– Ниссо кинула такой изумленный взгляд, что Шо-Пир в этом забавлявшем его разговоре почуял нечто серьезное.
– Как мог ты подумать? Тебя я...
– Ниссо чуть не сказала то самое слово, которое поклялась себе не произносить никогда.
– Тебя я... не хочу убивать...

– А кого же?

Ниссо бросила обратно в груду поднятый ею камень, подступила к Шо-Пиру, с удивлением наблюдавшему за ее вдруг исказившимся лицом, и сказала тихо, внятно, решительно:

– Азиз-хона я хочу убить... И всех, кто против меня...

– Ну-ну!
– только и нашелся, что ответить, Шо-Пир.
– Давай-ка лучше, Ниссо, дальше работать.

Ниссо снова стала подавать камни. Стена уже была высотою по плечи Шо-Пиру, и он работал теперь, занося руки над головой. Это было неудобно, он подложил к основанию стены несколько крупных камней, встал на них.

– Нет, Ниссо!
– наконец сказал он.
– Ты совсем не плохая. Самое главное - ты, я вижу, хочешь работать; это очень хорошо, что ты никогда не сидишь без дела. Гюльриз очень довольна тобой. Ты ей помогаешь во всем.

– Конечно, помогаю. Она одна... Ты по селению ходишь, Бахтиор ушел... Скажи, Шо-Пир, почему так долго нет Бахтиора?

– А ты что, соскучилась?

– Я не соскучилась. Гюльриз говорит: почему его нет так долго?

– Значит, караван еще не пришел в Волость. Бахтиор ждет его там, наверное...

– Шо-Пир!

– Ну?

– Я не понимаю, скажи...

– Чего ты не понимаешь?

– Не понимаю, почему здесь все люди говорят, что голодные... Вчера тебя не было - Зуайда приходила сюда, с Гюльриз разговаривала, со мной тоже вела разговор: плачет и говорит - голодная. Почему голодная? Яблоки есть, ягоды есть, молоко есть... Разве это плохо? Когда я в Дуобе жила, мы вареную траву ели, только вареную траву, и говорили: ничего, еще трава есть! Жадные в Сиатанге люди! По-моему, тут хорошо!

– Да, конечно... Здесь хорошо...
– медленно проговорил Шо-Пир, и ему вдруг вспомнилось сочное жареное мясо с картошкой и луком - с поджаренным, хрустящим на зубах, луком, без которого не обходились и дня в красноармейском отряде. Отряд водил за собой отару скота. Каждый вечер, едва раскинут палатки... Э!.. Шо-Пиру так захотелось есть, что он провел языком по губам... Здесь вот, когда Шо-Пир глядит на барана, он забывает, что этого барана можно зажарить и съесть. Раз в год, не чаще, ущельцы решаются зарезать барана, - ох, эта каждодневная гороховая похлебка! Да яблоки, да тутовые сушеные ягоды и кислое молоко... Раз бы пообедать досыта, котелок бы борща со сметаной, черного хлеба с маслом!