Ниссо

– Почему же, Ниссо? Что случилось?

– Ничего не случилось! Зачем замуж я выхожу?

– А кто же тебя неволит? Разве не хочешь ты? Ведь ты его любишь?

– Кого я люблю, кого?

– Что за разговор? Бахтиора!

– Вот видишь, Мариам, я знала, не надо нам говорить. Не люблю Бахтиора я... Хороший он, очень хороший... Вот не люблю!

– Но ведь ты же сама согласилась выйти за него замуж?

– Согласилась, правда... Он любит меня...

– Ничего не понимаю... А ты?

– Видишь, не понимаешь!
– Ниссо почти со злорадством взглянула на Мариам, но сразу потупила взгляд.

– А я... Я совсем не люблю его...

– Кого же ты любишь?
– Мариам сама уже была взволнована разговором.

– Никого!
– освобождаясь от руки Мариам, ответила Ниссо.

Но ей все-таки необходим был совет подруги.

– А если б любила, что делать мне?

– Выходить замуж.

– А если б он ничего не говорил мне?

– Кто он?

– Никто. Так, хочу знать, как бывает, когда мужчина женщине не говорит ничего.

– Тогда женщина сама должна сказать ему все, узнать, что он ответит...

Ниссо насупилась, встала. Мариам увидела в ее глазах гнев.

– Нет, Мариам! Никого не люблю я. Слышишь? Никого! Никого!

И Ниссо выбежала за дверь. Мариам, наконец, показалось, что все ей стало понятным. Она поднялась, в раздумье вышла из помещения. В солнечном, но еще не зазеленевшем саду не было никого. Шо-Пир возился на площадке, выбранной им для нового дома школы, заготовляя дверные косяки. Гюльриз поодаль доила корову. Ниссо не было видно нигде.

Мариам направилась было к Гюльриз, но, не дойдя, повернула обратно, почувствовав, что ни о чем сейчас не могла бы говорить со старухой...

Через несколько дней Шо-Пир собрался уходить в Волость. Позвав к себе Худодода, он в присутствии Мариам и Ниссо сказал ему, что до возращения Бахтиора все обязанности председателя сельсовета Худодод должен взять на себя. Шо-Пир дал ему самые подробные указания и добавил, что при всяких сомнениях он должен советоваться с Мариам и что вообще ему следует рассказывать Мариам обо всем происходящем в селении. Худодод охотно обещал Шо-Пиру делиться всем с Мариам, к которой и сам относился с большим уважением, и просил Шо-Пира не беспокоиться ни о чем.

В самом деле, что могло бы беспокоить Шо-Пира? Жизнь в селении протекала тихо и мирно, погода стояла прекрасная, все ущельцы думали только о предстоящей пахоте, до пахоты никаких ссор и споров быть не могло, а Шо-Пиру обязательно нужно пойти в Волость: кто лучше его знал все нужды и потребности Сиатанга, кто мог бы отобрать из зимовавших в Волости товаров самые необходимые для селения?

– Одно дело важное есть, не знаю, как справишься с ним, Худодод, сказал в заключение Шо-Пир.
– Зерно надо разделить между факирами, пусть чистят и сортируют его.

Услышав разговор о зерне, Гюльриз, молча вязавшая чулок, решила вмешаться.

– Шо-Пир, стара я, может быть, не то думаю, но я скажу, а ты решай сам. Не надо трогать зерно, пусть лежит, как лежало, в пристройке.

– Почему Гюльриз?

– Народ наш ссориться будет, дин скажет: "Мне больше", другой скажет: "Мне"... Без тебя, Шо-Пир и без Бахтиора большой крик будет. Сеять не скоро начнем, вернуться успеешь, сам тогда и начнешь делить.

– Это верно, пожалуй. Ты, Гюльриз, видишь далеко. Конечно, Худодод, так будет лучше.

– Я сам тоже так думаю!

– согласился Худодод.
– Время есть, успеем.

– Ну, все тогда... Завтра утром пойду.

– А мне можно с тобой пойти?
– неожиданно спросила Ниссо, и смущенные ее глаза заблестели.

– Что ты, Ниссо, зачем?

– Волость хочу посмотреть, - опустив глаза, тихо сказала Ниссо.
– Какая там жизнь...

"Милая ты моя девочка!" - чуть было не сказал Шо-Пир, спохватился, ответил:

– Нет, Ниссо, не надо тебе идти. Бахтиор беспокоиться будет. Другой раз как-нибудь. Все вместе пойдем... Ну, осенью, что ли... Хорошо?

Ниссо хотела ответить громко, но голос ее дрогнул:

– Хорошо... Как хочешь...

Шо-Пир собирался недолго. Он вырезал из дерева круглые пуговицы и пришил их к вороту заплатанной гимнастерки, подбил к ветхим сапогам подметки из сыромятины, начистил глиной красноармейскую звезду на фуражке, стараясь не стереть остатков красной эмали, сунул в заплечный мешок несколько лепешек... Затем позвал Мариам в свою комнату и передал ей тщательно смазанный, хранившийся у него всю зиму наган.

– Возьми его с собой, - предложила Мариам.
– Дорога большая, мало ли что бывает?

– Дорога спокойная, знаю ее, - ответил Шо-Пир, - озорства здесь не бывает. Для охоты вот возьму с собой ружье... А это твое. Тебе выдано. У себя и держи. Да и лучше: вы тут, женщины, одни остаетесь... Ничего, конечно, не может быть, а только сам знаю: с этой штукой чувствуешь себя как-то уверенней. Не носи только зря, не к чему...

Мариам согласилась оставить наган при себе. Шо-Пир надел ватник, вскинул ремень ружья на плечо и сошел с террасы.

– Подождал бы до завтра, Шо-Пир, - сказала Гюльриз.
– Закат уже, кто на ночь выходит?

– Пойду. К ночи я полпути до Большой Реки сделаю, заночую под камнем, а завтра с утра наших где-нибудь встречу, посмотрю, как Бахтиор там работает... меня провожать не ходите!
– добавил он, увидев, что Ниссо и Мариам хотят выйти с ним.
– Один, один, давайте руки свои!

И, наскоро пожав всем руки, Шо-Пир быстрым шагом направился к пролому в ограде.

– Счастливо!
– крикнул он, обернувшись уже за оградой.
– Дней через двадцать ждите... Не скучай тут, Ниссо!

И оттого, что последнее слово Шо-Пира было обращено к ней, Ниссо улыбнулась. Отойдя в сторону от всех, обойдя дом так, чтобы ее никто не видел, она долго смотрела, как уменьшающаяся фигурка Шо-Пира медленно пересекала развернутую чашу сиатангской долины и как, наконец, исчезла за мысом, вдвинувшим свои скалы в пенную реку.

Ниссо, конечно, не могла знать, что Шо-Пир унес с собой такую же грусть расставания, но не хотел ничем выдать себя.

Едва стемнело, Ниссо и Мариам легли спать. Ниссо чутко прислушивалась к дыханию Мариам. Убедившись, что Мариам спит, Ниссо с зажатым в руке платьем осторожно выскользнула за дверь и уже здесь, под открытым небом, оделась. Затем, настороженная, прокралась через двор к недостроенному дому новой школы, ввзяла с подоконника еще засветло приготовленный кулек и, как была, пренебрегая прохладой ночи, тяжело дыша от волнующего сознания недопустимости своего поступка, торопливо вышла из сада.