Низость

Когда я добираюсь до «Грэйпс», меня пошатывает, мне хорошо, и свербящий узел в груди мало-помалу ослабляется. Терри Мэттьюс – кто обвинит его? Не я. Не теперь. После того, как послонялась вокруг пруда с утками, точно невеселый бродяга, я села на землю посмотреть, как небеса сереют, погружаясь в раздумье. Едва я начала возвращаться в город, неожиданный ливень загнал меня в «Бельведер». Это все равно. Точно войти в гостиную – возвращаясь домой. Здесь царила воинственная группка старожилов – Хоррис, Мисс Мэри, Винни и Кении, все они бурно и бессмысленно трепались о стародавнем прошлом. Я немножко посидела с ними, единственным слушателем женского пола, пьющим в их безумии, запоминающим их разговоры, и прежде чем я поняла это, было уже поздно. Я подмазала Кении исподтишка дать мне на ногте кокоса Мисс Мэри и теперь сматываюсь.

Билли Кили расселся в углу вместе с двумя пацанами одного с ним возраста, оба они выставили напоказ спортивные и непроницаемые физиономии. Он представляет нас друг дружке, но их имена не откладываются у меня в памяти. У того, кто из этих двух посимпатичнее, живое, умное лицо с глубоким шрамом, идущим от губ до подбородка. Он в рабочей одежде – флотские штаны и полосатый свитер из военно-морского магазина, закатанный до локтей. Из-под левого рукава маячит несколько смазанных тюремных наколок, выглядящих так, словно их нацарапали заканчивающейся шариковой ручкой. Его глаза блестяще лукавые, в них светятся вопросы, срезанные глубокими, темными размышлениями. Он ловит мой пристальный изучающий взгляд и удерживает его.

В животе у меня что-то обрывается, и я отворачиваюсь.

Я присаживаюсь напротив их троицы и отвлекаю свое внимание лежащим на столе «Спортом». На передней странице изображена Келли Брук в лимонном бикини. Я беру газету. Она смотрит прямо в глаза, но ее тело чуть развернуто. Результат невыгодный. Она кажется ширококостной. Не толстой – просто ширококостной. Швыряю газету обратно и встаю принести всем выпить. Билли не может определиться между «Стеллой» и «Джеком Дэниэлсом», и выражение его лица сообщает мне, что ему хочется и того, и другого. Но у его приятелей планы иные. С нарочитой гордостью они отказываются и решительно глотают то, что оставалось в их пинтах. К моменту, когда я возвращаюсь от барной стойки, они уже ушли. Я хмурю брови и чувствую, как уголки моего рта опускаются вниз.

– Я что-то сказала?

– Не, дитенок – официальный конец работы, не поняла? Чуть засидятся, за ними жены примчатся искать.

На секунду у меня замирает сердце .

– Жены? По сколько же им лет?

– Двадцать один, двадцать два.

В глазах Билли отражается то, о чем я думаю.

– Малолетки?

– Не думаю.

– Ну а… почему?

– А черт его знает, дитенок.

– Типа – как может человек – особенно молодой парень -согласиться пожизненно терпеть оковы моногамии в этом возрасте?

Он пожимает плечами.

– Я к тому, что, а ты б смог, Билли? Даже считая, что обрел любовь всей своей жизни. Мог бы ты навсегда ограничить себя одной-единственной парой сисек и одной-единственной дыркой?

– Не. Да. Допустим. Я не знаю. Но для большинства ребят женитьбы – это не совсем то, так ведь?

– Итак, ты утверждаешь, что их это устраивает.

– А ты сама как считаешь?

По мне проносится чувство облегчения. Подтверждение невозможности моногамии – и невозможности истинной любви.

Билли философски смотрит сквозь меня, затем без предупреждения впивается в меня глазами.

– Объясни нам тогда, Милл – и если у тебя нет времени об этом подумать, я просто прошу дать нам честный ответ, хорошо?

– Хорошо, – говорю я, чувствуя, как волна паники поднимается у меня в горле.

– Какое твое мнение по поводу того, что сообщил нам наш мелкий – про него и про нее?

Тупизна вопроса немного шокирует меня. Я тщательно изучаю его взглядом, чтобы выяснить, вдруг это вопрос с подковыркой, но вижу лишь чуть поддавшего Билли.

– Фантастика, – отвечаю я. – Они отлично подходят друг другу.

И я произношу это с такой безупречной искренностью, что почти убеждаю сама себя.

– Ааааа, по-моему, ты права. Он мог спутаться и с теткой похуже Энн Мэри, в конце-то концов. На руках готов ее носить, просто жопа.

Я тут же жалею, что ответила столь лживо. Теперь не могу загрузить его. Дай я ему шанс выразить, что он реально чувствует, у меня была бы возможность на хуй врубиться, почему я так болезненно возмущаюсь счастьем Джеми. Я исчерпала все варианты, даже самое тяжелое и невероятное объяснение, я вытащила на поверхность и проанализировала до состояния полной жопы, и все равно я далека от понимания, почему я чувствую это так, а не как иначе. Все, что я знаю, это то, что отныне между мной и Джеми возник разлад, который медленно, но неотвратимо тянет нас в разные стороны. Я отпиваю из своей пинты и пробую снова поднять тему, но соответствующее выражение уже исчезло с лица Билли.

Мы наполовину уговорили по третьей пинте, когда за наш столик примостились девушка с парнем. Я тут же узнала в них двух папиных студентов третьего курса. Парень -жирный, с пылающим красным подбородком. Девушка -еще жирнее, на лице доминирует ее ужасно уродливая заячья губа. Оба пьяны. Я приподнимаю бровь в сторону Билли, тот закатывает глаза. Сегодня мы вполне обошлись бы без дополнительной аудитории – особенно столь оскорбительно неэстетичной.

Вечер пролетает, и наступление темноты приманивает новую публику. Орава из тех-кто-мог-бы и тех-кому-следо-вало-бы набивается в помещение, самопровозглашенные музыканты, поэты и актеры, все они дымят по-уродски скрученными самокрутками и носят на лицах одинаковое выражение недовольства. Музыка спотыкается о несколько тактов, начинает крутиться песня Ника Дрейка «Fruit Тгее». Пиздатая песня, абсолютно. Готова поспорить, он пребывал в том же самом висковом блаженстве, когда писал эти стихи.

Укрывшись в сердцевине Бесконечной ночи

Ты поймешь: ничто не светит ярче, Чем темнота.

Это слишком прекрасно. Мне радостно быть здесь вместе с Ником Дрейком, поющим для меня и для Билли. Я сообщаю ему о своем ощущении, и мы отмечаем его еще парой «Джеймсонов». Я решаю, что безумно люблю ту Себя, которую подчас могут наколдовать несколько порций крепкого виски. Она смелая, счастливая и испорченная. Трезвый вариант – поддельный.

Все больше и больше радуясь себе и тому, что вечер такой волшебный, я понемногу начинаю жалеть Жиртреста и Заячью Губу. Особенно Жиртреста. Он поражает меня тем, что у него явное сексуальное голодание. Я сочувствую ему -ему и всем остальным уродливым мужчинам нашего мира. Мне слишком хорошо известна жалкая фрустрация невостребованной похоти. Мне известно, что такое ежедневно находиться в круговороте сотен образов, каждый из которых подается в манере «Выеби Меня». На улице, по телевизору, в газетах, везде, куда ни посмотри, есть оттяг. Знание, что самое большее, что суждено получить тебе, это клинический акт с проституткой, само по себе способно однажды разбить сердце. Я готова поделиться своим откровением с Билли, но тот резко вскакивает на ноги.

– Блядь!

– Чего?

– Еж твою двадцать! Весь вечер треплемся об этой пизде -он же обикается на хуй.

Одной рукой он приподнимает меня со стула – вторая подносит стакан к его губам, сливая остатки его «Джеймиса».

– Подорвались!

Мы хватаем пальто и выдвигаемся к двери. Снаружи улицы серые и дымятся дождем. Мимо скачет галопом стайка девушек, лица их перемазаны тушью, голые руки крепко обхватили тело. Мы бежим по улице, перепрыгивая через лужи, и смеемся как маленькие. У стоянки такси Билли снова смотрит на часы. Дождь и контакт с реальностью протрезвили его. Заговорив, он на меня не глядит.

– Ни хуя ж! – восклицает он, изо рта у него идет пар.
– Окончательно опоздал. Блядь! Прости, малыш…

Я не намерена так просто ему спустить. Игнорирую его заявление и закуриваю нам по сигарете – Билли никуда не идет. Я торчу от настроения и виски, и мне хочется еще, и еще, и еще.

– У меня есть одно дело, дитенок, – говорит он, шарахаясь к приближающемуся такси. – Мамка устраивает огромное сумасшедшее отмечание, так? Такси! Энн Мэри и все такое, нет? ТАКСИ!

Энн Мэри.