Низость

– Отчаливаю, – улыбается он – но улыбка вымученная. Я отлипаю от пристального взгляда Сина и оборачиваю

лицо к Джеми.

– Чем раньше, тем лучше и все такое, – подмигивает он, натягивая куртку.

Син смотрит на часы и выдает сочувствующую улыбку. Билли пробует уболтать его побыть еще, но он прощается, окидывает меня взглядом одного финального, испепеляющего осуждения и уходит.

Через пару секунд подрываюсь и я. Он не успел далеко уйти – «Лобстер-Пот», надо полагать, или, в худшем случае, стоянка такси. На улице резко похолодало, и в моих легких повисает ледяной и сырой воздух. Город мерцает на горизонте, сияющий и волшебный. Улицы кишат знакомыми детритами* – легкомысленными голосами, битым стеклом, упаковками от фастфуда, пьяным пошатыванием осоловевших тел. Я стремительно двигаюсь против людского потока, пьющего в каждом закутке, что окружает меня. Я нацелилась на Черч-стрит, и на перекрестке с Хановером останавливаюсь, неуверенная, направо сворачивать или налево. Такси нет, только длинная, беспорядочная очередь. Джеми нигде не видать. Жду. Тянусь к сигаретам, и выясняется, что я забыла сумочку. Бля! Не поворачиваться и не пиздовать же назад только из-за нее. Билли за ней присмотрит, это точно. С собой у меня ни одной карточки, а в кармане пальто я насчитала столько, что хватит на несколько порций и на такси до дома. Жду еще немного, но потом холод говорит свое последнее слова, и я шлю на хуй Джеми в пользу теплого, сомнительного уюта паба.

* Продукт распада тканей.

Направляюсь к Собору. «Нук» должен еще работать. Тут я уверена.

Работает. Он гудит голосами одиноких выпивох, все они смачно курят. Я проталкиваюсь к барной стойке, чувствуя, как меня засасывает в десяток разговоров. Я терпеливо устраиваюсь напротив мужика с бычьей шеей и глазами-бусинами. Он изо всех сил сжимает стакан, чтоб мускулы у него на руке казались больше. Я спрашиваю рюмку «Джеймсона» и пинту «Стеллы». Встаю у стойки, опрокидываю виски одним умелым махом и заказываю второй. Ставлю его на стойку и гляжу на него, позволяя тающему льду украсть градус. Дядька с бычьей шеей одобрительно хмыкает. «Джеймсон» вроде чуть смягчил его лицо. Я прошу его посмотреть за моими напитками, пока я схожу в туалет. В ответ он сияет большой мягкой улыбкой. Я запираюсь в кабинке с желанием возвратить то чистое химическое чувство. Сажусь на корточки на холодный сырой пол и при помощи ключа набираю роскошную дозу. Потом вторую на счастье. Меня немедленно накрывает, прогнав обморочку от виски и заменив ее чем-то более значительным и прекрасным. Изучаю свою морду в зеркале, строю несколько капризных гримас и возвращаюсь в бар. Покупаю пачку «Эмбасси» у какой-то замызганной овцы-шалавы с прыщавой рожей, рассекающей по заведению. Два фунта – ничего не попишешь, я так полагаю. Толпа в баре несколько поредела, и дядька с бычьей шее завел разговоры с барменшей. Ощущая себя замечательно и общительно, я угощаю их обоих сигаретой и сообщаю барменше, какая она потрясная. Та скромно улыбается, но глаза у нее самоуверенные, и мне хочется забрать комплимент обратно. Я влезаю в их болтовню ненадолго, но она никакая – ни к чему не ведущая, так что я озираюсь на предмет ухватиться за другие разговоры, но большая их часть зашла слишком далеко, чтобы впускать любопытствующую третью сторону, так что я просто пялюсь на свою бездонную золотую пинту, такую безмятежную и красивую. Слишком красивую, чтобы тревожить. Выкуриваю еще пару сигарет, оставляю пинту нетронутой и ухожу. Говорю «приятного вечера» дядьке, он привлекает мой взгляд к пенистому лагеру и удрученно пожимает плечами. На Аппер-Дьюк-стрит я села на хвост двум бродягам и иду вместе с ними до самой Хоуп-стрит, где я останавливаюсь предложить им фунт. Один из них информирует меня со сбитым с толку лицом, что он не бездомный. Второй просто пялится на меня такими большими, насквозь все видящими глазами, будто внутри у него щелкнули на фиг выключателем. Я пожимаю плечами и настаиваю, что пусть они все равно его себе оставят.

Я бреду к Собору, охваченная трепетом перед наступающей ночью – раскрытый холст, а у меня кармане тысяча красок. Я пишу картину. Неистовый секс с проституткой, гасящий непрерывное горение и тоску в моих чреслах – потом бесконечные многочасовые коксовые разговоры с любым, кто пожелает слушать. Я миную Собор и сворачиваю на Хаскиссон-стрит, где пронзительный свет прожекторов заливает оживленную улицу слепящим лучом. Повсюду люди, кучкуются небольшими группками. Моя первая мысль, что здесь произошло убийство, прямо на границе квартала красных фонарей. Я быстро чешу туда, где суета, странная шишка волнения вырастает у меня в солнечном сплетении, и я к своему разочарованию обнаруживаю, что это съемочная группа, штампует очередной телесюжет о подтянутых задницах и классических декольте. Хоуп-стрит и Перси-стрит, отравленные пороком легкие моей зоны дешевых девочек, превратились в диккенсовские трущобы. Прикидываю, не пойти ли домой через Токстиф, но у меня в мозгу рождается идея.

Я нажимаю звонок. Ответа не следует, но, судя по желтушному свету, проникающему сквозь шторы, внутри что-то происходит. Я отступаю назад на дорогу, подбираю небольшой камень и, чуть теряя равновесие, запускаю его в окно. Двое пацанов в прикиде под Оливера Твиста одобрительно свистят, проходя мимо. Я качаю головой, они меня смущают. Бросаю еще один камень, и окно распахивается. Наши взгляды неуклюже встречаются.

– Те чо?

Интонации у нее сердитые и, как всегда, простецкие.

– Это я, Милли. Помнишь?
–

Силуэт у окна воровато косится через плечо, потом высовывается снова. Волосы у нее зализаны назад, подчеркивая плебейскую выпуклость ее скул и дикие черные глаза. Она тоньше и красивее, чем я ее запомнила. Моя вульва безумно хочет, чтоб она ее потрогала.

– Милли к нам пришла, так? Короче, ты уебываешь от – сюда, как там тебя ни зовут. Живо!

– Ой, да брось, пусти меня, ладно? Холодно, что пиздец!

– Ты плохо слушала, дитеооонок? Я пиздец занята.

– Так занята, что откажешься провести ночь со своей любимой клиенткой?

В окнах наверху дрожат и раздвигаются шторы, настырные физиономии приличной публики таращатся на меня.

– Я те по-хорошему сказала, подруга. Теперь попиздовала отседова, ясно – оставь нас в покое.

Она захлопывает окно. Я запускаю еще один камень. Он отскакивает и глухо бумкает о дорогу. Швыряю еще, и на сей раз окно вздрагивает от удара. Она опять возникает в дверях, в халате. Том самом, что надевала я. У нее вместо глаз сплошные белки, они смотрят внутрь черепа. Мое нахальство резко теряет обороты.

– Прости, – говорю я, – просто я хотела узнать, может тебе нужно немного общения. Нам не надо ничего делать. Мы бы просто покурили или в этом роде.

Но она не догоняет. Ее голова начинает трястись как у припадочной. ОК, одна последняя попытка, и я сваливаю, я отстану и довольствуюсь журналом. Пробую уболтать ее шутками.

– Вообще-то могла бы хоть это для меня сделать, после того как наградила меня триппером.

– Иди-ка ты, шоб тебя, на хуй отседова, а то я те ебало раскрою на хуй.

Она подрывается вперед, я разворачиваюсь и бегу. Бегу и бегу. Мимо ошарашенной съемочной группы, вниз по Кэтрин-стрит, через Аппер-Парламент-стрит, углубляясь в расползшиеся пригороды Токстифа.

Джеми

Совсем она с катушек слетела, вообще. Не знаю, чего на эту девушку накатило – реально не знаю, ё. Типа того, что она не в состоянии расслабиться, не хочет, чтоб все шло как идет, без напрягов. У нас был трудный период, мы съездили в Уэльс, все устаканили, так? Мы как бы после поездки стали сильнее, чем были до. Так что это типа открытое приглашение для мисс на хуй О’Рейлли на случай, если кто из нас лопухнется и решит, что она классная, нормальная девчонка и прочее, с кем можно дружить и прочее, поржать и в случае чего доверять – ебала она все это дело. Она элементарно выкинет чего-нибудь не в тему. Я? Хорошая девочка, добрая, искренняя – ни хуя! Я вам устрою! Затащу бедного ребенка в сортир, буду по-свински ее лапать у вас перед носом, если вдруг кто из вас решит, что слишком хорошо нас знает. Все, меня ниибацца достало, ё. У меня есть свои приоритеты, и к ним не относится носиться с малышом Милли, ежели она затребует немного внимания. Больше не собираюсь из-за нее выворачиваться наизнанку. Пусть сама как хочет. Finito.

ГЛАВА 8

Милли

У Токстифа десятки лиц, и самое мое любимое это то, что показывается сразу после полуночи. Улицы молчаливы, и с них исчезает опасность, они чуть сдобрены подвыпившими старичками, радостно ковыляющими домой – позволяя жизни естественно утекать от них, достойно и аристократично. Даже кучки уличных пацанов, что сбиваются под фонарями, словно светлячки, кажутся мирными и безмятежными. Все предчувствие насилия и опасности покинуло их тело, оставив их ссутулившимися и бездумными. Токстиф спит.

Я топаю по тротуару и плаваю в том, что меня окружает. Папу много лет тревожило то, что эти убогие улицы не вызывают у меня страха, но ничего с этим не поделаешь. Я не могу бояться, когда знаю, что ничто плохое мне здесь не угрожает. Я знаю это.

Я засовываю руку в карман, вылавливаю кокос, заряжаю по ноздре с ногтя и закуриваю сигарету. Окидываю назад голову и выдыхаю в иссиня-черный свод, мерцающий каруселью звезд.

Легкий порыв ветра швыряет мне под ноги газету, она несколько мгновений хлопает там, потом улетает прочь от меня. Время идет. Закуриваю еще одну.

Рыгающее черное такси нарушает мертвую тишину, останавливаясь выгрузить пассажиров. Силуэты стоят и совещаются между собой, затем они рванули через дорогу и пропали. Такси срывается с места так же стремительно, как остановилось, описывает поворот, и его проглатывает ночь. Токстиф снова беззвучен. Я заряжаю по ноздре еще раз, запечатлеваю в памяти ночное небо и продолжаю свой путь.

К тому времени, как я добираюсь до Смиртдауна, у меня заканчиваются сигареты, поэтому я нацеливаюсь в круглосуточный. Вереницы студенток чапают домой, морды красные, треплются, робко хихикают в этой своей дурацкой студенческой манере. Они заскакивают в фаст-фуд-заведения и выскакивают оттуда словно ошалелые летучие мыши, а в это время на тротуаре стайки девчонок-подростков в спортивных штанах и пижамах, причем некоторые не старше десяти лет, подстерегают одиноких прохожих.