Ночной цирк

Что-то начинает искриться внутри железной чаши.

Несмело занимаются первые, кроваво-красные языки пламени.

Разгораясь все ярче, они становятся ослепительно белыми, а из огня подобно падающим звездам начинают вылетать искры.

Жар отбрасывает Бейли назад, прокатываясь волной по его телу, обжигая легкие. Упав навзничь, он понимает, что земля высохла, пепел и зола, покрывавшие ее, исчезли без следа, а вся поверхность раскрашена спиральным черно-белым узором.

На обступивших площадь шатрах один за другим вспыхивают светильники, мерцая, словно светлячки.

Стоя под Деревом желаний, Марко следит, как среди ветвей оживают погасшие было свечи. Секунду спустя возле него появляется Селия.

— Сработало? — спрашивает он. — Прошу тебя, скажи, что это сработало.

— Вместо ответа она целует его — целует так же, как он однажды поцеловал ее в толпе танцующих гостей в доме Чандреша. Так, словно они одни во всей вселенной.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Откровения

Я кажусь себе не столько писателем, сколько человеком, который открывает для своих читателей дорогу в цирк.

Чтобы они могли прийти туда снова, пусть даже только в своем воображении, если у них нет возможности сделать это в действительности. Я воссоздаю его для них посредством слов, напечатанных на мятом газетном листе — слов, которые они могут перечитывать раз за разом и, где бы они ни были, переноситься в цирк в мечтах. Переноситься туда по своей воле.

В каком-то смысле это тоже волшебство, разве нет?

Фридрих Тиссен, 1898 г.

Просперо:

Забава наша кончена. Актеры,

Как уж тебе сказал я, были духи

И в воздухе растаяли, как пар.

Вот так, как эти легкие виденья,

Так точно пышные дворцы и башни,

Увенчанные тучами, и храмы,

И самый шар земной когда-нибудь

Исчезнут и, как облачко, растают.

Мы сами созданы из сновидений,

И эту нашу маленькую жизнь

Сон окружает… [8]

Уильям Шекспир. Буря, акт 4, сцена 1

8

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

Предсказание

В столь поздний час очередь к прорицательнице сошла на нет.

И хотя на улице прохладный ночной воздух напоен ароматами дыма и карамели, внутри шатра тепло и пахнет благовониями, розами и пчелиным воском.

Почти не задерживаясь в прихожей, ты раздвигаешь хрустальный занавес.

Бусины постукивают друг о друга, словно капли дождя по стеклу. Скрывавшаяся за занавесом комната озарена светом множества свечей.

Ты садишься к столу, стоящему посреди комнаты. Стул оказывается на удивление удобным.

Лицо прорицательницы скрыто под плотной черной вуалью, но тебе удается разглядеть ее улыбку и блеснувшие при этом глаза.

У нее нет ни хрустального шара, ни колоды карт.

Только горстка поблескивающих серебряных звезд, которые она бросает россыпью на бархатную скатерть и читает, словно руны.

Она в мельчайших подробностях рассказывает то, чего никак не должна была знать.

То, что тебе хорошо известно. То, о чем ты только догадывался. То, о чем ты даже не мечтал.

В неровном свете тебе кажется, что звезды на столе приходят в движение. Их рисунок изменяется у тебя на глазах.

На прощание прорицательница напоминает тебе, что будущее нигде не записано. Оно в твоих руках.

Чертежи

Лондон, декабрь 1902 г.

Поппет Мюррей стоит на ступеньках парадного подъезда особняка Лефевров с кожаным портфелем в руке и большой сумкой у ног. Она долго жмет на кнопку звонка, и хотя слышит переливчатые трели из-за стены, время от времени прерывается, чтобы постучать в дверь кулаком. В конце концов ей открывают, и Чандреш собственной персоной появляется на пороге. Растрепанный, в выбившейся из-под ремня фиолетовой рубашке, в руке он сжимает скомканный лист бумаги.

— Когда мы виделись в последний раз, ты была гораздо меньше, — заявляет он, оглядывая Поппет с ног до головы, на которой красуется огненно-рыжая копна волос. — И вас, помнится, было двое.

— Брат сейчас во Франции, — сообщает Поппет, подняв сумку и проходя вслед за Чандрешем в дом.

Позолоченная слоноголовая статуя в прихожей явно нуждается в полировке. Повсюду царит беспорядок, но даже он не лишает этот дом, от пола до потолка заставленный антикварными безделушками, книгами и предметами искусства, присущего ему уюта. Дом почти не освещен по сравнению с тем вечером, когда они с Виджетом носились по коридорам, гоняясь за рыжими котятами в пестрой толпе гостей. Ей не верится, что с тех пор прошло всего несколько лет.

— Где ваша прислуга? — спрашивает она, поднимаясь вместе с ним по лестнице.

— Я почти всех распустил, — говорит Чандреш. — От них не было никакого толку, ничего не могли сделать как надо. Остались только повара. Ужинов я давно уже не устраиваю, но эти ребята хотя бы знают что делают.

Пройдя вслед за Чандрешем по украшенному колоннами коридору, Поппет оказывается в кабинете. Она здесь впервые, но ей почему-то кажется, что кабинет не всегда был погребен под чертежами, схемами и бутылками из-под бренди.

Чандреш подходит к окну и, бросив скомканный лист на стопку каких-то документов на стуле, начинает разглядывать развешенные на окне чертежи, напряженно о чем-то думая.

Поппет расчищает на столе место, чтобы поставить портфель, перекладывает книги, оленьи рога и резных нефритовых черепашек. Сумку она оставляет на полу неподалеку.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Чандреш, обернувшись к Поппет и глядя на нее так, словно только сейчас обнаружил ее присутствие.

Щелкнув замками, Поппет открывает портфель и достает из него толстую пачку документов.

— Вы должны оказать мне одну услугу, Чандреш, — говорит она.

— Какого рода?

— Я хочу, чтобы вы отказались от права собственности на цирк.

Поппет с трудом находит на столе перьевую ручку и пишет на какой-то ненужной бумажке свое имя, проверяя наличие чернил.

— Начнем с того, что цирк никогда мне не принадлежал, — бормочет Чандреш.

— Еще как принадлежал, — возражает Поппет, пририсовывая к букве «П» завитки и виньетки. — Именно вы были его идейным вдохновителем. Но я знаю, что теперь вам не до него, и мне подумалось, что будет лучше, если у цирка появится новый владелец.

Чандреш раздумывает несколько мгновений, но потом, кивнув, подходит к столу, чтобы пробежать глазами договор.

— Здесь упоминаются Итан и Лейни, но я не вижу имени тетушки Падва, — замечает он, листая страницы.

— Я поговорила с каждым, — говорит Поппет. — Мадам Падва решила больше не принимать участия в делах цирка, однако она убеждена, что с ее обязанностями вполне может справиться мисс Берджес.

— А кто такой мистер Кларк? — интересуется Чандреш.

— Один мой очень близкий друг, — отвечает Поппет, покрывшись легким румянцем. — И он позаботится о цирке, как никто другой.