Номер 1

– На, – сказал первый брат, протягивая мне две пилюли и пол стакана воды.

– Что это? – Решился я спросить.

– Пей, – сказал второй брат тоном, не терпящим возражений. Я подчинился. – Теперь лезь туда. – Он указал мне на мою койку, стоящую почти у самой стены. Окруженная со всех сторон другими спящими пациентами, она была неприступна. Увидев мое замешательство, первый брат сильным ударом в ухо свалил меня на пол. Когда я поднялся на ноги, он повторил:

– Лезь.

Мне пришлось подчиниться. Я перебирался через завалы тел, то и дело, наступая в темноте на руки, на ноги или головы. Но ни звука я не услышал себе вдогонку, все они, накачанные лекарствами, крепко спали. Я упал на свое место, залез с головой под одеяло. Я впервые, с момента смерти Гарри остался в относительном одиночестве. Воспоминания нахлынули бурным потоком. Вскоре я почувствовал, что таблетки начинают действовать. Они постепенно уносили меня подальше от реальности, оставляя все тревоги и сомнения позади. Долгий-долгий сон без сновидений, дарующий отдых не только телу, но и душе поглотил меня.

Вам, скорее всего, интересно, почему я оказался в подобном месте, что было первопричиной, тем самым, что сработало спусковым крючком и обрушило лавину сумасшедших событий на меня и моих близких. Да, меня тоже мучает этот вопрос. Но гораздо сильнее меня мучает другое. Почему именно я оказался в центре этих событий? Что ж, вернемся к началу, не к самому началу, разумеется, ведь скучная, однообразная жизнь Оскара с самого рождения вряд ли кого-либо заинтересует. Пожалуй, начну с того момента, который я, оглядываясь назад, считаю самой первой снежинкой в последующей лавине. Все началось со слов.

Ты не тот, кем себя считаешь.

Ты не принадлежишь этому миру.

Взгляд затуманен. По лицу ручьем стекает пот. А в дрожащей и влажной руке у меня исписанный, мятый лист бумаги.

Твой мир не существует.

Реальность, в которой ты живешь, поддельна.

Твоя жизнь не принадлежит тебе.

Я не помнил, как я все это написал. Эти бессмысленные слова. Фразы. Предложения. Туман в голове не хотел рассеиваться, мозг не хотел говорить мне, когда, а самое главное, почему я (или кто-то еще) написал эту чушь.

Выбор, который ты делаешь каждый день – иллюзорен.

Все, во что ты веришь, не имеет значения.

Какое-то наваждение. Одержимость? Для кого я написал это? Или это послание для меня от меня самого? От моего сумасшедшего Альтер Эго. Уставившись в листок, читая снова и снова эти бессмысленные предложения, я напрягал мозг, с каждой секундой все сильнее и сильнее, пытаясь понять хоть что-то.

Неожиданный хруст, нарушив тишину, вернул меня к реальности. Карандаш, который я нервно сжимал в руке, разломился пополам. Я медленно разжал пальцы, кости хрустнули. Стол, в том месте, где лежал мой кулак со сжатым карандашом, был мокрый. Соленая лужица растекалась от центра, где лежала моя рука, и тоненькой струйкой капала на пол. Я слышал всплеск каждой капли, низвергающейся этим соленым водопадом с высоты моего письменного стола на пол. Карандаш в руке набух и размяк от влаги и больше не годился для письма. Сколько же я просидел в таком положении?

Я скомкал исписанный лист и выбросил вместе с бесполезно разбухшими деревяшками в мусорную корзину под письменным столом. Корзина оказалась битком набита бумажными шариками. Я достал один из скомканных листов и развернул его. Он был исписан сверху донизу. Почерк был мой и в то же время это писал не я. Буквы скакали, не в состоянии оставаться на одной строчке, будто развлекались, прыгая на батуте, вверх-вниз, вверх-вниз. Одна и та же фраза повторялась вновь и вновь.

Твой выбор не принадлежит тебе.

Эта фраза не давала покоя, вгрызалась в мозг, не давая думать ни о чем другом. Я достал еще несколько листов, каждый из которых был испещрен одними и теми же повторяющимися абсурдными, не имеющими смысла предложениями:

Этот мир не твой.

Ты живешь не своей жизнью.

Ты – это не ты.

Я лихорадочно, один за другим, доставал листы из мусорного ведра. Одну за другой я разворачивал эти записки – записки сумасшедшего – написанные мной в страшном бреду. Все они были одинаковы. Не по форме, но по содержанию. Как будто я был одержим кем-то, или чем-то. Какая-то навязчивая идея. Я чувствовал, что в любое время она снова может завладеть мной, что я опять потеряю контроль. Я боялся, что в следующий раз все может не ограничиться простым переводом бумаги. Я боялся, что могу сломать что-нибудь большее, нежели карандаш. В своем трансе я мог натворить что угодно.

Я попытался встать. Ноги подкосились. Мышцы затекли от долгого сидения. Все ощущения ниже колен пропали, будто я всю ночь просидел, не двигаясь, в одном положении. Сколько же времени прошло?

Я растянулся на полу, вытянув ноги, позволяя крови беспрепятственно достигнуть кончиков пальцев, возвращая онемевшие конечности к жизни. Я почувствовал легкое покалывание, слабость и боль в ногах, когда попытался подняться. Я был рад этим ощущениям. Они говорили, что я жив. Они медленно возвращали меня к реальности.

Шатающейся походкой, держась за стену, я добрел до кухни, достал из шкафа стакан. Руки безжалостно тряслись, будто я был на последней стадии болезни Паркинсона, будто я в один день превратился в глубокого невротичного старика. Я открыл кран. Он пробурчал что-то недовольным утробным голосом, два раза отрыгнул небольшое количество воды мне в стакан и затих. Я осушил стакан в пол глотка.

В надежде найти что угодно, способное утолить жажду, я залез в холодильник. Отхлебнув молока из коробки, я с гневом отшвырнул его прочь. Кислое, свернувшееся молоко комками медленно стекало по стене, словно мозг, вышибленный выстрелом из дробовика в упор. На языке остался привкус гнили, заставляющий содержимое желудка начать свое восхождение вверх по пищеводу, подниматься к горлу и извергаться в судорожном порыве отвращения.

Запачканными в желчи и желудочном соке руками, я потянулся к дверце холодильника, туда, где была припрятана для особых случаев, бутылка дешевого столового вина. Этот случай явно был особым, самым особым из всех, самым особым из всех мною пережитых до этого. Я отвинтил крышку и жадно присосался к бутылке. Двенадцати с половиной процентный спиртовой раствор с привкусом винограда сорта «Изабелла» вливался мне в рот, даруя мне желанное облегчение и освобождение от земных проблем. Это был билет в чудесную страну грез.

Нет! Я хотел, чтобы так было, страстно желал этого, жизнь готов был отдать за пару глотков крепкого напитка, но ни капли ни пролилось из бутылки, ни единой капли не пролилось на мой засохший язык. Что за черт!

Я в гневе бросил бутылку в стену. Донышко со звоном откололось, живительная жидкость, когда-то наполнявшая эту емкость, стремительно покидала ее, и меня заодно, оставляя меня в бессильном одиночестве, наедине со своим сумасшествием, кричащего, извергающего проклятия в адрес бесследно утекающему облегчению. Прислонившись спиной к двери холодильника, я медленно сполз на пол, продолжая посылать, уже хрипло и едва слышно, проклятия в сторону темно красной лужи.

Не знаю, как долго я просидел в своем отчаянии. Поток ругательств постепенно иссяк, горло саднило, силы были на исходе. Если это сон – я хочу проснуться. Если нет – то лучше умереть.

Встать не было сил. Подняться на четвереньки – единственное, на что их хватило. Я медленно пополз в направлении спальни. Я был полугодовалым ребенком, не способным самостоятельно ходить. Медленно перебирая руками, волоча ноги по скользкому, гладкому кафелю, я оставлял за собой шлейф из своего наполовину переваренного обеда и отвратительного, тошнотворного запаха.