Носферату

Я понял, что обед откладывается на неопределенное время, возможно, вместе с ужином, а мою чудовищную слабость и прочие неприятные последствия отравления я могу засунуть себе глубоко во внутренний мир. По счастью, я один из тех, в чьем мозгу предусмотрена особая автозамена. И вместо традиционного «О нет! Мы все умрем!» с языка слетает «Вам повезло, вашу мать! Я знаю, что делать». А если не знаю сам, то знаю того, кто может знать, в какой стороне выход, или может знать того, кто точно знает. В общем, превосходная система самозащиты тотчас отыскала в памяти имя того, кто «может знать».

— Так, дядя Брутя, — скомандовал я, собираясь с мыслями. — Держи профессора до моего звонка. Сядьте в кабинете, плотно закройте дверь в гостиную и обязательно выкурите по трубочке. Это пойдет на пользу и тебе, и профессору. Порасспроси его о редких видах каких-нибудь экзотических животных. Крепись, еду. Конец связи.

Мой бодрый голос произвел некоторое успокаивающее действие, дядя Брутя пообещал крепиться и сделать все возможное.

Я обернулся к выстроившейся у меня за плечом «армии спасения Юла» и первой поманил в сторону маму:

— Позвони доктору Маркову, соври что-нибудь правдоподобно-медицинское об источнике и причине моего отравления, после чего отправляйся к дяде Бруте и дождись доктора. Клади Брута в стационар, и пусть под присмотром медсестры курит по очереди все свои трубки. Выбери у него в кабинете пару пачек табака покрепче. Судя по его психологическому состоянию, он уже изрядно надышался ароматами своего дохлого инопланетного коллеги. Пока будешь ждать «Скорую», если получится, сфотографируй мне покрупнее щупальца консула и… брюхо. Но только умоляю, не трогай тело. Что на виду, то и сфотографируй. Купи по дороге медицинскую маску, перчатки и постарайся сама не надышаться. И позвони, как будете в больнице.

Мама молча кивнула и побежала к выходу из терминала.

— Юлий, домой отпустить не могу. Жди меня на выезде из космопорта. По дороге продемонстрируешь улов. Ничего лишнего, только факты. И я надеюсь, что это будут очень весомые факты…

Хлоя попыталась выразить на своем лице возмущение, но образ оскорбленного великого божества, видимо, еще стоял перед ее мысленным взором, потому что она не только промолчала, но и смиренно опустила глаза.

— Хлоя, едешь домой и готовишь мужу праздничный ужин часам к десяти-одиннадцати, раньше, я думаю, не надо. Распорядок ясен?

Не дожидаясь ответа, я развернулся и побежал в ту сторону, куда несколько минут назад удалилась женщина моей мечты об руку с Михой, и, что самое поразительное, нагнать я хотел именно Евстафьева.

Он уже попрощался со своей спутницей и теперь, усталый и ссутулившийся, шел мне навстречу, душераздирающе зевая.

— Шатов, ты смерти моей желаешь? — тоскливо заявил он. — Я по глазам вижу, что тебе опять что-то нужно. Шиш. Я хочу спать. А когда я хочу спать, я забываю о старой дружбе.

— Мишань, я вообще просто собирался сказать тебе огроменное спасибо. С меня пузырь хорошего коньяка.

Я отмерил ладонями в воздухе предполагаемые размеры сосуда с живительной влагой. Мишка просветлел лицом и попытался улыбнуться.

— А еще я хотел спросить, не встречал ли кто-нибудь ближайшие дни груз с Саломары? Или, может, кто справочки наводил? — вкрадчиво поинтересовался я.

— Упырь ты, Носферату, таким и останешься, — вздохнул Миха. — Ну, наводил, правда, не скажу, точно ли насчет Саломары. И, честно говоря, день что-то не запомнился. Может, в день прилета саломарского груза, а может, и на следующий. Часов в десять утра приходил мужичок с пряничной рожицей, спрашивал, где располагаются грузы с беспилотников, ручная кладь, говорит, сумки, посылки, корзинки, аквариумы. Я еще подумал, что мужик с катушек съехал, что ему могли беспилотным прислать в аквариуме, разве что аммерское масло контрабандой…

— Спасибо, Мишань. — Я потряс Евстафьева за плечо, насколько позволяли изрядно растраченные за недолгую болезнь силы. — Я тебе за такие хорошие новости доброшу к коньячку чего-нибудь вкусненького.

— Но не меньше вагона, — монотонно пошутил Мишка и пошел мимо меня к зданию для персонала.

Значит, профессор Насяев встречал-таки нашего консула. А как недоумение отыграл — Щепкин, артист больших и малых академических театров. Встречал консула и, возможно, заранее обсудил с ним спектакль, разыгравшийся поздно вечером. Да что там, если учесть дядину радиограмму с неверными сведениями, консул и профессор обговорили все задолго до прилета Раранны на Землю. Только вот дипломат не знал, чем для него закончится это представление. Но зачем? Зачем они разыграли эту комедию, зачем Насяеву было убивать саломарца, который в первый раз прилетел на Землю? Или, возможно, Насяев не ожидал, что его вспыльчивый друг убьет высокого гостя?

Тут в моей голове замаячило смутное ощущение, что я что-то знаю, что-то важное, до чего я дошел вчера, но из-за проклятого обморока начисто выбросил из головы. Точно, выше. Муравьев, пытаясь восстановить события той ночи, целился воображаемому саломарцу куда-то в пупок (надо все-таки спросить, есть ли у саломарцев пупки), а у многоуважаемого консула была отчетливая дырка в башке. А башка эта находилась в тот момент почти на метр выше, чем могла бы попасть пуля Муравьева, выпущенная в той позе, какую он нам продемонстрировал. По словам Муравьева, он стрелял только один раз. Эх, надо бы глянуть на тело, пошарить в щупальцах, вторую дырочку поискать… Да и с самими щупальцами что-то не так…

Я отчаянно потер нывшие от головной боли виски. Из-за угла терминала высунулся Юлий и пронзительно свистнул.

— Шеф, ну мы едем или я в парк? — заорал мой помощник и постучал по часам.

Времени действительно не было. Ладно, пусть органы разбираются. Эх, живут люди и не знают, какой сюрприз им приготовила в моем лице отечественная журналистика.

Юлий ждал меня, распахнув дверцу своего «Фольксвагена». Он упорно предпочитал автомобили ретро, а «Фольксвагены» любил беззаветно и преданно, словно их собирали с ним в один день на одном заводе.

— Куда? — бодро спросил он.

— Сначала домой, — выдохнул я. — В таком виде даже в забой стыдно. А мне предстоит один наисложнейший разговор.

До дома на машине было буквально несколько минут. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь усилием воли выудить из серого марева головной боли хоть одну из здравых идей. Юлий не тревожил меня, и на каких-то пару минут я выключился, так что даже успел зацепить кусочек какого-то чрезвычайно захватывающего сна, в котором фигурировала скудно одетая сероглазая незнакомка в белоснежных перчатках.

Однако сменить одежду быстро не удалось. В дверях меня встретила Марта. Видимо, мой перепачканный и измотанный вид не слишком ее тронул, потому что старушка накинулась на меня едва ли не с кулаками.

— Я не могу этого видеть! — воскликнула она. — Дас ист унатриклих. Я не могу смотреть, как мучается бедное животное. Вы что-то сделали с ним! Теперь сделайте цурюк… обратно! Иначе я больше не работаю тут. Я не могу быть в доме, где мучают такой маленький собак!

Она ругалась еще минут пять: ровно столько мне понадобилось, чтобы схватить в своей комнате чистые брюки и рубашку, запихнуть их в сумку, бросить сверху пару пачек сигарет и, подхватив корзинку с фокстерьером, пулей вылететь из дома. В дверях я клятвенно заверил домработницу, что приложу все усилия, чтобы спасти жизнь «маленький собак». Я с трудом оторвал от пола корзинку с псом, который даже не пошевелился, когда я зацепился этой неподъемной ношей за угол входной двери.