Новеллы
Шрифт:
Второй царь тоже приблизился. Это был старец, и седая борода ниспадала ему на грудь.
– Имя мое Мельхиор, - сказал он.
– Я царь и несу ладан божественному младенцу, который пришел возвестить людям истину.
– Я, как и вы, иду к нему,-ответил Валтасар.- Я победил свое любострастие, и потому звезда говорила со мной.
– Я, - сказал Мельхиор,- победил свою гордыню и потому был призван.
– Я, - сказал Гаспар, - победил свое жестокосердие и потому иду с вами.
И три волхва вместе двинулись снова в путь.
И звезда, которую они видели на востоке, шла перед ними, пока наконец не пришла и не остановилась над местом, где был младенец.
Увидев, что звезда остановилась, они возрадовались великой радостью. И, вошедши в дом, увидели младенца с Марией, матерью его, и, пав ниц, поклонились
Дочь Лилит
Жану Псикари. 6
Я покинул Париж вчера вечером и, забившись в угол купе, провел в нем долгую и безмолвную снежную ночь. В X... мне пришлось прождать шесть томительных часов, и только после полудня мне удалось раздобыть крестьянскую повозку, которая доставила меня в Артиг. Равнина, которая тянется по обе стороны дороги, то немного повышаясь, то понижаясь, и которая когда-то казалась мне в лучах солнца такой радостной и манящей, теперь была покрыта пеленой снега, откуда торчали черные побеги виноградных лоз. Мой проводник лениво понукал свою старую лошаденку, и мы медленно продвигались среди необъятного молчания, изредка нарушаемого унылыми криками птиц. Охваченный смертельной тоской, я шептал про себя молитву. "Боже мой, боже милостивый, спаси меня от отчаяния, не допусти, чтобы после стольких заблуждений я впал в единственный грех, которого ты не прощаешь". Вдруг я увидел, как заалевший диск солнца, без лучей, закатился за горизонт; я вспомнил об искупительной жертве господа нашего на Голгофе и почувствовал, как надежда озарила мою душу. Колеса еще некоторое время катились по скрипучему снегу. Наконец мой возница концом кнута указал на колокольню Артигской церкви, подобно призраку вставшей перед нами в рыжеватом тумане:
– Так, значит, вы остановитесь в доме священника? Вы знакомы с господином кюре?
– Я знаю его с детских лет. Он был моим учителем, когда я ходил в школу.
– Должно быть, он человек ученый и прочел много книг?
– Друг мой, аббат Сафрак столь же учен, как и добродетелен.
– Вроде бы так. Но слыхал я и другое.
– Что же вы слышали, мой друг?
– Всякий говорит, что ему вздумается. А по мне- пускай себе говорят.
– В чем же дело?
– Да вот, есть люди, которые уверяют, будто бы господин кюре колдун и у него дурной глаз.
– Какой вздор!
– Я, сударь, ничего не говорю. Но только если господин Сафрак не колдун и не человек с дурным глазом, так зачем же он вечно роется в книгах?
Повозка остановилась у дома священника. Я расстался с этим дурнем и пошел вслед за служанкой священника, проводившей меня к своему хозяину. В комнате стол уже был накрыт. Я заметил, что г-н Сафрак за последние три года очень изменился. Он, прежде такой высокий и плотный, сгорбился и ужасно похудел. Глаза, смотревшие пристально, сверкали на его осунувшемся лице. Нос, словно удлинившись, нависал над сжавшимися губами. Я бросился в его объятия и, рыдая, воскликнул:
– Отец мой! Отец мой! Я пришел к вам, потому что я согрешил. Мой отец, мой старый учитель, вы, чья глубокая и таинственная мудрость пугала мой ум, но чье материнское сердце всегда успокаивало мою душу! Спасите вашего сына, стоящего на краю бездны. О мой единственный друг, спасите меня! Озарите меня, мой единственный светоч!
Он обнял меня, улыбнулся своей улыбкой, полной необычайной доброты, которую я столько раз ощущал на себе в дни моего детства, и, отступив на шаг, словно для того, чтобы лучше меня рассмотреть, сказал:
– Да поможет тебе бог, - и махнул рукой, как это делают на его родине, ибо г-н Сафрак провел детские годы на берегах Гаронны, в краю тех прославленных лоз, которые кажутся эмблемой его благородной и благоуханной души.
После того как он много лет с огромным успехом преподавал философию в Бордо, Пуатье и Париже, он в награду за это исхлопотал себе как единственную милость бедный приход в тех местах, где он родился и где желал умереть. Будучи уже шесть лет кюре в Артиге, он являет в этой затерянной деревушке пример самого смиренного благочестия в соединении с глубочайшей ученостью.
– Да поможет тебе бог, дитя мое, - повторил он.
– Ты сообщил мне о своем предстоящем приезде в письме, которое меня очень тронуло. Значит, ты вправду не забыл своего старого учителя.
Продолжая бормотать: "Спасите
меня! Спасите меня!" - я хотел броситься к его ногам, но он удержал меня движением повелительным и вместе с тем нежным.– Ари, - сказал он, - ты расскажешь мне обо всем завтра. А теперь ты сначала обогрейся, а потом мы пообедаем вместе, потому что ты, наверно, сильно озяб и проголодался.
Служанка поставила на стол миску с супом, откуда поднималась струйка душистого пара.
Это была старая женщина; волосы ее были спрятаны под черным платком. На ее морщинистом лице черты той особенной красоты, которая свойственна местным уроженкам, удивительным образом сочетались с печальными следами увядания. Я был глубоко взволнован. Однако мир, осенявший эту обитель душевной чистоты, веселое потрескивание хвороста и диких трав в камине, белизна скатерти, теплота дымящихся блюд и вина, наполнившего стаканы, постепенно стали благотворно действовать на меня. Не переставая подкрепляться, я почти забыл о том, что явился к очагу этого священника для того, чтобы с его помощью оросить мою выжженную угрызениями душу живительной росою раскаяния. Г-н Сафрак заговорил со мной о тех далеких днях, когда мы собирались все вместе в коллеже, где он преподавал нам философию.
– Ари, - сказал он, - ты был моим лучшим учеником. Твой живой ум часто опережал мысль учителя. Вот почему я сразу привязался к тебе. Я люблю смелость мыслей у христианина. Вера не должна быть робкой в дни, когда безбожие проявляет себя с неслыханной наглостью. Церковь располагает сейчас только агнцами, а ей нужны львы. Откуда мы возьмем отцов церкви и мудрецов, чей взор, бывало, охватывал все науки? Истина подобна солнцу: только орлиный глаз может на нее взирать.
– Ах, дорогой мой учитель, вы обладали, о чем бы ни зашла речь, тем острым глазом, который ничто не могло ослепить. Я помню, что ваши мнения нередко приводили в ужас даже тех из ваших собратьев, которых святость вашей жизни приводила в восхищение. Вас не страшила новизна мыслей. Так, например, вы были склонны допустить множественность обитаемых миров.
В его глазах загорелся огонек.
– Что скажут робкие умы, когда прочтут мою книгу? Ари, под этим прекрасным небом, в краю, который бог создал с особенной любовью, я размышлял, я трудился. Ты знаешь, что я недурно владею древнееврейским языком, арабским, персидским и многими наречиями Индии. Тебе известно также, что я собрал здесь обширную библиотеку, содержащую немало древних рукописей. В последние годы я углубился в изучение языков и преданий первобытного Востока. Мои немалые труды с божьей помощью должны были принести свой плод. На днях я закончил книгу "О происхождении", углубляющую и восполняющую то благочестивое толкование начал Вселенной, которому греховная наука уже готова была предсказать неминуемое крушение. Ари, бог пожелал в своем милосердии, чтобы наука и вера примирились наконец между собой. Стремясь достигнуть такого единения, я исходил из следующей предпосылки: Библия, которая вдохновлена святым духом, содержит только истину, но она не сообщает нам всего того, что истинно. Да и как могло быть иначе, раз она ставит себе единственной целью осведомить нас лишь о том, что необходимо для спасения нашей души. Все, что выходит за пределы этой высокой задачи, не имеет для нее никакого значения. План ее столь же прост, как и велик. Он охватывает судьбы человека от его грехопадения до божественного искупления. Это священная история человека. Библия обнимает все, и вместе с тем содержание ее ограниченно. В ней нет ничего такого, что бы тешило мирское любопытство.
Так вот, мы не должны больше терпеть, чтобы нечестивая наука смеялась над молчанием бога. Пора сказать: "Нет! Если Библия не все нам открыла, это не значит, что она в чем-либо солгала". Такова истина, которую я возглашаю. Опираясь на геологию, доисторическую археологию, на восточные космогонии, хеттские и шумерийские памятники, халдейские и вавилонские предания, на древние сказания, сохранившиеся в Талмуде, я доказал существование преадамитов 7, о которых боговдохновенный автор книги Бытие ничего не говорит только потому, что история их не имеет значения для спасения души детей Адама. Больше того, тщательное изучение первых глав Книги Бытия доказало мне наличие двух актов творения, разделенных многими веками, причем второй из них, собственно говоря, был лишь приспособлением частицы нашей земли к нуждам Адама и его потомства.