О нём

своего

парня.

— Что?

Он подносит мою руку к лицу и целует костяшки пальцев.

— Можно мне ее прочитать?

Вопрос прозвучал слишком скоро. Конечно же, я ожидал его, но не сейчас.

— Позже. Я просто… Она не закончена.

Себастьян садится.

— Я понимаю. Ты ведь недавно начал ее, правильно?

От постоянного вранья у меня внутри наверняка уже все почернело.

— Вообще-то, — начинаю я, — это было непросто. Я очень хочу написать новую книгу. Правда. Но каждый раз, когда сажусь за ноутбук, я пишу… про нас.

— Это мне тоже понятно, — какое-то время Себастьян молчит. — Но я готов повториться: ты действительно хорошо пишешь.

— Спасибо.

— Поэтому, может, позволишь мне помочь с редактурой? Сделаю все менее узнаваемым.

Уверен, он справится с этим на отлично, но у него и так дел по горло.

— Я не хочу, чтобы ты волновался об этом.

Себастьян медлит, а потом сжимает мою руку.

— Не волноваться мне трудно. Ты не можешь сдать эту книгу Фудзите. Но если вообще ничего не сдашь, пролетишь с оценками.

— Знаю.

Меня гложет чувство вины. Даже не знаю, что хуже: просить его помочь или начать другую книгу.

— Мне тоже нравится думать о нас, — говорит Себастьян. — Наверное, я искренне хочу отредактировать твою книгу.

— Я бы отправил тебе те фрагменты, которые сейчас у меня есть, но не хочу посылать их на твой университетский ящик.

По видимому, о возможности иметь отдельный адрес электронной почты Себастьян раньше не задумывался.

— Ой, точно.

— Создай новый почтовый ящик, и я пришлю их тебе туда.

Начав медленно, он кивает все быстрее и увереннее, будто у него в голове вырисовывается полная картина. Я знаю в точности, о чем он думает: мы сможем переписываться постоянно.

Себастьян такой милый; ужасно не хочу его расстраивать.

— Дома будь осторожен, — говорю я. — Мама создала программу Parentelligentsia. И мне лучше всех известно, как легко с ее помощью отследить каждое твое действие.

— Сомневаюсь, что мама с папой подкованы в современных технологиях, — смеется он. — Но спасибо за предупреждение.

— Программа на удивление легкая в использовании, — возражаю я, отчасти гордый мамой, отчасти извиняясь перед теми представителями моего поколения, кто успел тайком полазать по интернету до появления маминого изобретения. — Именно так мои родители и узнали о… моем интересе к парням. Они установили прогу в общее Облако и могли видеть все сайты, куда я заходил, даже если очистил историю поиска.

Лицо Себастьяна посерело.

— Родители пришли поговорить со мной, и тогда я признался, что летом целовался с парнем.

Мы с ним оба об этом знаем, но еще никогда не обсуждали так открыто.

Себастьян садится лицом ко мне.

— И что сказали родители?

— Мама не удивилась, — я беру камень и бросаю его со скалы. — Папе было трудней, но он старался не усложнять. Думаю, он как-то сам потом справился со своими чувствами. А во время первого разговора лишь спросил, не кажется ли мне, что это временный период. Я ответил, что все возможно, — я пожимаю плечами. — Честно говоря, я тогда и сам не понимал. Ничего подобного мне раньше испытывать не доводилось. Просто знал, что мои чувства схожи, когда я смотрю на фото обнаженных парней и на фото обнаженных девушек.

На щеках Себастьяна вспыхивает ярко-красный румянец. Кажется, я еще ни разу не видел его настолько покрасневшим. Неужели он никогда не видел голые фотки? Неужели я его смутил? Потрясающе.

Его следующие слова звучат немного невнятно.

— Ты уже занимался сексом?

— У меня было несколько девушек, — признаюсь я. — А с парнями я только целовался.

Он кивает, будто видит здесь какую-то логику.

— А ты когда понял? — интересуюсь я.

Себастьян приподнимает брови.

— Что понял? Что ты би?

— Нет, — смеюсь я, но потом тут же прекращаю, потому что мне не хочется, чтобы он решил, будто я насмехаюсь. — Что ты гей.

Замешательство на его лице усиливается.

— Я не такой.

— Не какой?

— Не… из этих.

В движущиеся шестеренки моего мозга будто что-то попадает, и все останавливается. И становится больно в груди.

— Ты не гей?

— Я хочу сказать… — снова густо краснея, начинает Себастьян, — меня привлекают парни, и прямо сейчас я с тобой, но я не гей. Это совершенно иное, и я не выбираю этот путь.

Даже не знаю, что сказать. У меня ощущение, будто я тону.

Я выпускаю его руку.

— Например, когда ты не гей и не натурал, а просто… сам по себе, — подавшись вперед, он ловит мой взгляд. — Я не гей. И не натурал. Я — это я.

Я хочу его так сильно, что мне физически больно. Поэтому когда он меня целует, стараюсь, чтобы эти ощущения затмили собой все остальное. Я хочу, чтобы наш поцелуй был признанием и заверением, что ярлыки не важны, а важно лишь происходящее сейчас.

Но это не так. Все время, пока мы целуемся, и потом — когда встаем и направляемся назад — у меня по-прежнему присутствует ощущение, будто я тону. Себастьян хочет прочитать мою книгу. Книгу о том, как я в него влюбляюсь. Но как я могу отдать ему свое сердце, если он совершенно недвусмысленно дал понять, что не говорит на моем языке?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В субботу после обеда Отем бежит вслед за мной по подъездной дорожке. Мы выбрались из плена моего дома, и теперь ей можно больше не сдерживать шквал вопросов.

— Это с ним ты говорил, когда я пришла?

— Ага.

— И ты еще убеждаешь меня, будто ему не нравишься? Таннер, я же вижу, как он на тебя смотрит.

Я открываю водительскую дверь своей машины. Для подобного разговора я сейчас совершенно не в настроении. Даже после утреннего звонка Себастьяна в моей голове до сих пор звучат его слова, сказанные в четверг на прогулке.

Я не гей.

Не… из этих.

— Ты правда не видишь, как он на тебя смотрит?

— Одди, — я не отрицаю и не подтверждаю. И этого пока должно хватить.

Она тоже садится в машину, пристегивается и поворачивается ко мне.

— Кто твоя лучшая подруга?

Правильный ответ на этот вопрос мне известен.

— Ты, Отем Саммер Грин, — я включаю зажигание и смеюсь несмотря на плохое настроение. — Надо же было придумать такое имя. Лучше и быть не может [Autumn — дословно осень, Summer — лето, Green — зеленый — прим. перев.].