О природе

В своих изданиях, скажем, в приложении к изданию Лукреция (Тит Лукреций Кар. О природе вещей. М.: Худ. лит., 1983), Муравьев предложил собственный порядок следования стихов, претендуя на достаточно полную реконструкцию книги (в этом смысле Муравьев действовал как и переводчик Лукреция Ф. А. Петровский, тоже кое-где перекомпоновавший поэму Лукреция, возможно, отчасти исходя из тех не поддающихся проверке сведений, что это был изданный при участии Цицерона черновик тяжелобольного поэта, а не окончательно авторизованный текст). Как и Маркович и Муравьев, я делю в этом издании изречения Гераклита на строки для удобства восприятия, вдохновляясь переводом «Бхагавад-Гиты», выполненным Борисом Гребенщиковым (М., АСТ, 2020), который и стал совершенным образцом для данного перевода греческого оригинала.

Замена терминов глубокомысленными словами, например «Глагол» вместо «Логос», сделала перевод Муравьева выразительным и заслуживающим обсуждения. Лебедев непримиримо сурово оценил труд Муравьева, в том числе в окончательной редакции, считая, что он не укоренен в норме текстологии античных текстов и показывает нам недопустимо произвольную переделку ряда фрагментов. «Поэтому автора изданных в этом томе текстов следовало бы называть не Гераклитом, а Мураклитом» (Л 531). Также Лебедев невысоко оценил и усилия Маковельского, хотя к его труду я тоже обращаюсь как к памятнику научной мысли и живого научного поиска своего времени.

Итак, создавая это издание, я опирался сразу на четыре русские версии Гераклита (Н; Д; М; Л), из которых все, кроме Д, включают греческий текст, изредка обращаясь к другим русским версиям. Конечно, мы не разделяем многих позиций Муравьева и разделяем многие позиции Лебедева, о чем указываем в комментариях. Но создание «живого» Гераклита – тоже диалектический процесс, который не может обойтись без рассмотрения всех путей, которыми мировая наука шла к Гераклиту. Но главное в нашем издании – убеждение, что, несмотря на справедливую критику Гераклитом мифологической поэзии, именно поэтические строки иногда лучше объясняют мысль Гераклита, чем научные труды, потому что позволяют соотнести фигуры речи, фигуры мысли и научный эксперимент, в том числе естественнонаучный или психологический. Поэтому лучше привести четыре строки Элиота, чем написать многостраничное сочинение «Гераклит и Квентин Мейясу», от которого в популярном издании будет толку не больше, чем от цитат из поэтов. Но я убежден, что мой перевод и мои интерпретации – на уровне мировой философии XX века.

Конец ознакомительного фрагмента.