Обещание

БЕРКАНА

Знаешь, что я тебе скажу: у каждого своя особая рана.

Объяснить ее нельзя: границы, края – все это чувствуешь (еще бы не чувствовать), но вот рана чего (какого имени, какой розы, какого цветка или хрена) и откуда она – сказать невозможно.

Поэтому все напрасно. Но мне еще Е.С. говорила: «У тебя странные реакции: иногда о тебе говорят грубые вещи и кажется, что ты должен взорваться, а ты смеешься, а иногда ну сказал человек глупость, или пошлость, или умность (разницы нет), но в любом случае – так, среднюю, ничего, в сущности, обидного: ну не понимает или понимает иначе, ведь на самом деле неважно – а ты взрываешься. И как будто заболеваешь».

...потому что рана.

Причем она явно старая, наработанная (натертая). Всеми дураками, всеми умными, всеми «прекрасными» и «ужасными»... С коростой. Да и болит как-то паршиво: по-старому (уже хорошо ведомой болью и беспомощностью), но каждый раз – сильно. Объяснять мне это некому. Говорить об этом не стоит. Однако я говорю. Потому что болит всегда то, что должно болеть.

А потом – бац! – и цветет.

А я-то думал, все, что останется от меня, —быстротечная майская муть, светло-зеленая слава,но всё, что останется здесь, – ваши глупые имена,которые я разбрасывал горстями налево-направо....Мать носила его с трудом, держала его взаперти,думала: вот же неугомонный, надо Иосифу все рассказать,а он стучался в нее, будто в дверь, просился войти(а может, наоборот, боялся – просился не выпускать).– А может, я не хочу быть ни мальчиком, ни девочкой,а хочу быть, допустим, белкой? —говорил он то ли с собою, то ли с розовой пуповиной(впрочем, вряд ли он видел, какого она там цвета):– Может, я хочу быть кроликом – на целую половину?А может, я хочу быть столбом ослепительно-белого света,стоящего вверх, уходящего в небеса?...А мать говорила Иосифу: Я любила тебя, и поэтомупусть у него будут твои голубые глаза.

Но что мы знаем о том, что ждет нас еще – впереди?

...в этом смысле мне нравится, как сказал один поэт про другого поэта (будем считать, имярека): «Его стихи напоминают обращение Сталина к народу в первые дни войны: братья и сестры – одновременно царское слово (лукавое) и растерянность человека».

– Да, потрясающее определение.

...Сухое и жаркое лето... Неизвестность, тревога, пышная зелень Москвы, свобода от гнета, – и никто не знает, будет ли через четыре года (и чья?) победа.

А стихи – это есть первые дни войны.

Поэтому давайте соизмерять масштаб, чтоб потомне хныкать(и чтоб по углам не хихикать – тоже давайте соизмерятьмасштаб),потому что все, что ты сделал не так: лживый фильм,ужасную книгу —все в слабоумных тапках вернется к тебе назад....Но женщина – между тем – напружинившись, каксиреневый куст,все-таки выталкивает ребенка и думает: «Господи, какхорошо»:наконец-то можно лечь на живот и так полежать чуть-чуть,на сдувшемся животе, пока молоко – не пришло.А ребенок – пока еще не настали последние дни войны(и нам есть еще кого выбирать и есть кого обнимать)чувствует свой пупок и вытягивает из большого мешкасудьбысамую кареглазую, близорукую, как и мать...

ЛАГУЗ (ВОДА)

Не по этой ли причине вчера (на том тонком перешейке между сном и реальностью) – я вдруг увидел себя и нескольких людей в молочно-сером киселе. Людей было немного, но было понятно, что это все. (Просто видение не хотело тратиться на показ сразу всех 14 миллиардов, бывших и небывших, решило обойтись символической кучкой.)

Мы все стояли в каком-то огромном ковше, кисель был нам по пояс, а кому – и по плечи, но, видимо, нам всем было этого мало, мало... Так что мы еще черпали ручными ковшиками этот кисель – и пили.

Кисель тек в рот и мимо (по подбородкам, по груди, по «усам», по шее) – благо недалеко было течь: мы уже почти все в этом бесконечном киселе не стояли, а плыли... Но мы все равно черпали и черпали.

И кисель был безвкусный, но чистый.

Сквозь сон услышишь: визг детей, и лай собак, и скрипкачелей —проснешься: а на краешке землитвои стихи, как улицы в апреле,так чисто вымыли, так сухо подмели.Но дело в том, что мы уже повисликак яблоки, и видно наперед:один из вас – живой и белобрысый,другой из вас – нездешний и умрет.

ПЕРТ

Зачем на мне стоять, когда суха земля?(Так досыта, как верба зацвела,своей судьбой я сыт уже не буду.)Я не имел в виду, чтоб ты имел меня,достаточно, что жизнь была моя.Не надо звать меня, ребята, ниоткуда.

Я наконец понял, почему меня так крутит после любого общения с чужими людьми. Легче всего это объяснить на примере.

Вот только представить себе, что ты – средневековый колдун или ведьмак. И вместо того чтобы тебя сжечь, как и положено, или хотя бы прийти за конкретной помощью (ну там подлечиться или скот вернуть), – к тебе почему-то присылают людей, которые якобы хотят овладеть секретом твоей магии (о тебе что-то слышали, дали им такое задание, или сами идут, неважно), что-то понять...

Ну присылают и присылают. Надо так надо.

Люди приходят, и ты начинаешь: Вот я беру котел – зажигаю костер – ставлю котел на огонь...

– Ясно, – говорят люди. – Это чертовски интересно. Все поняли. Спасибо, что уделили свое драгоценное время. Так и запишем.

После чего люди сразу уходят, передают из уст в уста, где-то пишут, сплетничают, между собой говорят, кто-то слышит – и опять к тебе – то ли присылают, то ли сами идут, неважно.

И ты, как дурак, говоришь: Ну вот, значит, беру я котел, разжигаю костер, ставлю котел на огонь...

И все повторяется снова.

...Я понимаю, что и люди, и ты сам, и все-все только так и живут. Но еще ты понимаешь, что для колдовства, для жизни, для этого всего – кроме котла, костра и огня – нужно еще, допустим, третий день в начале первого лунного месяца, когда за мельницей у реки расцветет такой-то и такой неприметный цветок... Или что нужно взять воду для котелка именно в этом колодце и положить туда прах именно от этой соседской кошки (а никак не от другой)... И только через левое плечо.

Ну и так далее. И все что-то в этом духе.

И небольшая беда, что эти секреты и особенно-то никому не нужны или совсем непонятны. И небольшая беда, что все эти походы к тебе – сплошная профанация и завихривание пустоты. Твоей в том числе.

И уж точно неважно, что мир востребует от тебя только одну сотую (причем какой-то уж совсем очевидной мути). В конце концов – хоть какая-то польза от этого всего есть: рано или поздно – когда одряхлеешь – помогут тебе городские власти и забор поправить, и дров привезут.

А беда в том, что удивительно скучно и тошно из года в год (из века век) повторять, как каторжный: «Значит, беру котелок, развожу костер – ставлю котел на огонь...» – и так до бесконечности.

От этого и крутит.

ЭЙВАЗ

...Окопаться бы здесь – безымянной солдатской лопатойдо ближайшей весны, – чтоб на месяцев 5 или 6на морозе звенеть полуграмотным Пастернаком,а на Красную Горку —цветком полоумным – зацвесть.