Обещание

Около него стоялъ старйшій изъ его оруженосцевъ, единственный человкъ, который осмливался подступиться къ нему во время припадковъ его черной хандры, не навлекая гнва на свою голову.

— Что съ вами, сеньоръ? — говорилъ онъ. Какая скорбь васъ томитъ и сндаетъ? Печальный идете вы на битву и печальный возвращаетесь назадъ, даже посл побды. Когда вс воины спятъ, утомленные дневными трудами, я слышу, какъ вы тоскливо вздыхаете; а если подойду къ вашей постели, то вижу, какъ вы стараетесь побороть что-то невидимое, что мучаетъ васъ. Вы просыпаетесь, открываете глаза, но вашъ ужасъ не разсевается. Что съ вами, сеньоръ? скажите мн. Если это секретъ, я съумю хранить его въ моей памяти, какъ въ могил.

Казалось, что графъ не слушалъ оруженосца; тмъ не мене, когда прошло нсколько времени, онъ мало по малу вышелъ изъ своей неподвижности, какъ будто слова. только теперь дошли отъ его слуха къ сознанію, и, ласково приближая къ себ оруженосца, сказалъ серьезнымъ и медленнымъ голосомъ:

— Я страшно мучился, но молчалъ. Я думалъ, что страдаю по милости пустой фантазіи, и до сихъ поръ стыдился говорить объ этомъ; но нтъ — то, что со мной происходитъ, не есть фантазія. Должно быть, я нахожусь подъ вліяніемъ какого-нибудь страганаго проклятія. Или небо или адъ хотятъ чего-то отъ меня и добиваются этого сверхъестественными средствами. Помнишь тотъ день, когда мы встртились съ маврами въ Тріанскомъ Альхараф? Насъ было немного; схватка была ужасна, и я чуть не погибъ. Ты видлъ, какъ въ самый разгаръ битвы ранили моего коня, и, ослпленный яростью, онъ бросился прямо къ сильнйшему отряду мавританскаго воиска. Я напрасно старался его удержать; поводъ выскользнулъ у меня изъ рукъ, и взбшенное животное несло меня на врную сыерть. Мавры уже сомкнули свои ряды и приготовились встртить меня пиками; цлая туча стрлъ свистла вокругъ меня; конь былъ уже въ нсколькихъ шагахъ отъ желзной стны, о которую мы оба должны были разбиться, какъ вдругъ… поврь — мн это не почудилось — я увидлъ руку, которая схватила узду, остановила коня съ сверхъестественной силой, повернула его къ рядамъ моихъ солдатъ и точно чудомъ спасла меня.

Напрасно я искалъ своего спасителя: никто его не видлъ и не зналъ. «Когда вы неслись на встрчу пикамъ, отвчали на мои разспросы — вы были совершенно одни; мы даже немало дивились, когда увидли, что вы повернули назадъ, потому что знали, что конь ужь не слушался всадника». Въ этотъ вечеръ я вернулся въ палатку сильно озабоченный и тщетно пытался вырвать изъ своей памяти воспоминаніе объ этомъ странномъ приключеніи. Когда же я подошелъ къ постели, то вдругъ опять увидлъ ту же руку, прекрасную, блдную руку, которая распахнула мой пологъ и затмъ скрылась. Съ тхъ поръ всюду и во всякое время вижу я эту таинственную руку, которая предупреждаетъ мои желанія и направляетъ мои дйствія. Я видлъ во время осады Тріанскаго замка, какъ она схватила на лету и отвела въ сторону стрлу, которая готова была поразить меня; я видлъ во время пировъ, гд я пробовалъ заглушить свое горе среди шума и ликованія, какъ она наполняла виномъ мой кубокъ; и вчно она у меня передъ глазный и слдуетъ за мной всюду, куда я ни пойду: въ палатк и въ бою… днемъ и ночью… въ эту самую минуту, теперь, смотри, смотри — вотъ она нжно оперлась на мое плечо…

Съ этими славный графъ вскочилъ и началъ ходить, какъ безумный, взадъ и впередъ, подавленный глубокимъ ужасомъ.

Оруженосецъ прослезился. Онъ думалъ, что его господинъ сошелъ съума, и, конечно, не противорчилъ ему, а только сказалъ огорченнымъ голосомъ:

— Пойдемте… выйдемъ на минуту изъ палатки; можетъ быть, вечерняя прохлада освжитъ вашу голову и успокоитъ эту непонятную скорбь, для которой я не нахожу утшенія.

IV

Христіанскій лагерь занималъ все Гуадаирское поле — вплоть до лваго берега Гвадалквивира. Противъ лагеря возвышались севильскія стны, рисуясь на фон свтлаго неба своими крпкими зубчатыми башнями. Зубчатыя окраины стнъ увнчивала роскошная зелень безчисленныхъ садовъ мавританскаго города, и въ темныхъ кущахъ листвы сверкали блоснжные бельведеры, минареты мечетей и гигантская сторожевая башня; на ея воздушныхъ перилахъ сверкали на солнц четыре огромныхъ золотыхъ шара, которые казались четырьмя огнями изъ христіанскаго лагеря.

Предпріятіе донъ Фернандо, одно изъ самыхъ героическихъ и смлыхъ предпріятій этой эпохи, собрало вокругъ него самыхъ знаменитыхъ войновъ изъ различныхъ королевствъ полуострова, а были и такіе, которые являлись привлеченные молвой, изъ самыхъ чуждыхъ и отдаленныхъ странъ и присоединялись къ святому королю.

Поэтому на равнин можно было видть множество походныхъ палатокъ, всевозможныхъ формъ и цвтовъ, и надъ палатками разввались по втру самые разнообразные флаги и знамена, съ гербами, раздленными на части, со звздами, грифами, львами, цпями, полосами и прочими тому подобными геральдическими фигурами и знаками, свидтельствовавшими объ имени и знатности своихъ владльцевъ. По улицамъ этого импровизованнаго города сновали во всхъ направленіяхъ толпы солдатъ; объясняясь на самыхъ разнообразныхъ нарчіяхъ, сохраняя свои національныя одежды и вооруженія, они составляли живописные и странные контрасты между собою.

Здсь отдыхали посл битвы нсколько рыцарей, усвшись на скамьяхъ у дверей своихъ палатокъ, и занимались игрою въ кости, между тмъ какъ пажи наполняли виномъ ихъ металлическіе кубки; тамъ собралось нсколько пхотинцевъ, и, пользуясь свободной минутой, они чинили и выправляли свое оружіе, пострадавшее въ послдней схватк. Дале самые ловкіе стрлки уиражнялись въ стрльб въ цль и усаживали ее стрлами среди радостныхъ криковъ толпы, восхищенной ихъ искусствомъ. Бой барабановъ, звукъ трубъ, крики странствующихъ торговцевъ, звонъ оружія, голоса фокусниковъ и пвцовъ, развлекавшихъ слушателей разсказами о чудесныхъ подвигахъ, воззванія герольдовъ, объявлявшихъ во всеуслышаніе военные приказы, — все это наполняло воздухъ безчисленными, нестройными звуками и придавало этой картин военнаго быта и жизнь и оживленіе, невыразимое никакими словами.

Графъ Гомарскій очутился со своимъ врнымъ оруженосцемъ среди этой оживленной толпы и шелъ, не поднтмая глазъ, молчаливый и печальный, ничего не видя и не слыша. Онъ двигался машинально, какъ лунатикъ, живущій въ мір сновидній, дйствующій безсознательно, какъ-бы увлекаемый посторонней силой.

У самой королевской палатки стоялъ какой-то странный человкъ, окруженный-толпой солдатъ, пажей и всякаго мелкаго народа, внимавшаго ему съ раскрытымъ ртомъ и спшившаго накупить у него разныхъ бездлушекъ, которыя онъ высокопарно расхваливалъ громкимъ голосомъ; это былъ не то пилигримъ, не то фокусникъ. То онъ бормоталъ литанію, коверкая латинскій языкъ, то разражался шутками и прибаутками; и въ его непрерывной рчи остроты, способныя вызвать краску на лиц самаго беззастнчиваго молодца, путались съ молитвами, исторіи плутовскихъ любовныхъ похожденій — съ житіями святыхъ. Въ огромныхъ сумахъ, висвшихъ у него за плечами, было натолкано и наложено множество разнообразныхъ предметовъ: тутъ были ленты съ гробницы Саитьяго, ярлыки будто-бы съ еврейскими надписями, гласившими то самое, что произнесъ царь Соломонъ, когда заложилъ храмъ, — что удивительно помогало отъ всхъ заразительныхъ болзней, — чудотворные бальзамы для починки разрубленныхъ пополамъ людей, евангелія, зашитыя въ парчевыя сумочки, талисманы, доставляющіе любовь всхъ женщинъ, мощи всхъ святыхъ патроновъ всевозможныхъ испанскихъ городовъ, украшенія, цпочки, пояса, медали и множество другихъ лкарственныхъ, стеклянныхъ и свинцовыхъ бездлушекъ.

Когда графъ подошелъ къ групп, собравшейся около пилигрима, тотъ началъ настроивать нчто врод мандолины или арабскихъ гуслей, на которыхъ акомпанировалъ своему пнію. Пока его спутникъ обходилъ толпу, выманивая послднія монеты изъ тощихъ кошельковъ слушателей, онъ хорошенько натянулъ струны, спокойно закрпилъ ихъ, одну за другой, и заплъ гнусливымъ голосомъ жалобную и однообразную псню, которая постоянно прерывалась однимъ и тмъ-же припвомъ.

Графъ подошелъ къ групп и прислушался. По странному совпаденію, названіе этой псни какъ разъ соотвтствовало мрачнымъ мыслямъ, удручавшимъ его душу. Передъ тмъ, какъ запть, пилигримъ возвстилъ, что начинаетъ «Псню о мертвой рук».

Услыхавши такое странное заглавіе, оруженосецъ попробовалъ увести своего господина, но графъ не двинулся съ мста и, не спуская глазъ съ пвца, сталъ слушать слдующую псню:

I.

Былъ у двушки любезный; Онъ простымъ солдатомъ слылъ. Сталъ онъ съ ней прощаться слезно: На войну идти спшилъ. — Ты удешь, не вернешься! — «Жди меня — клянусь, дождешься!» Другъ божится цлымъ свтомъ. Втеръ напваетъ: Горе, кто мужскимъ обтамъ Вритъ — довряетъ!..

II.

Графъ свой замокъ покидаетъ: Вдаль зоветъ его война. Вотъ онъ съ войскомъ выступаетъ — Узнаетъ его она! — Честь мою онъ взялъ съ собою!.. Ахъ, что станется со мною! Слезы были ей отвтомъ… Втеръ напваетъ: Горе, кто мужскимъ обтамъ Вритъ — довряетъ!..

III.

Братъ услышалъ, прогнвился: — Опозорила ты насъ! — «Онъ мн клялся и божился, «Что вернется въ добрый часъ». — Воротиться-то — вернется, Да къ теб не соберется… Умерла бдняжка лтомъ… Втеръ повторяетъ: Горе, кто мужскимъ обтамъ Вритъ — довряетъ!..»

IV.

Понесли ее въ могилу, Въ рощ стали хоронить; Но пришлось имъ не подъ силу Руку блую зарыть, А на ней кольцо изъ злата, Что ей графъ надлъ когда-то… Ночью тамъ, на мст этомъ, Втеръ повторяетъ: Горе, кто мужскимъ обтамъ Вритъ — довряетъ!..

Только что кончилъ пвецъ послднюю строфу, графъ быстро протснился къ нему сквозь густую толпу любопытныхъ, почтительно разступившихся при его появленіи, схватилъ пилигрима за руку и спросилъ тихимъ взволнованнинъ голосомъ: