Обезглавить. Адольф Гитлер

— Вперед, вперед, штабс-капитан, — подталкивал Войцеховский Никитина.

У ворот Никитин вырвал локоть из его цепкой руки и, низко поклонившись людям, громко сказал:

— Прощайте, люди русские. Помните штабс-капитана русской армии Никитина. Он любил Родину. Россия непобедима!

Во дворе воцарилась тягостная тишина. Всем было видно, как Никитин подошел к автомашине, брезгливо отстранил руки гестаповцев и с потрясающим спокойствием вошел в фургон, словно с полным сознанием до конца исполненного долга перед людьми и Отчизной переступил роковую черту. Громко хлопнули дверцы, взревел мотор, и машина увезла Никитина в бессмертие, а у церкви многие русские еще долго стояли с обнаженными головами, суровыми лицами.

«Как он мог? Как он мог?» — не могла Марина оторвать глаз от удалявшейся машины с Никитиным. Ей казалось, что даже известие о войне в ее сознании отошло на второй план и всю ее до глубины — до такой степени восхитили женщину невероятной смелости поступок Никитина.

Очередной приступ сердечной боли накануне уложил Шафрова в постель, но известие о войне подняло на ноги и он отправился в церковь, где, по его мнению, должны были собраться свои, русские, люди. Шел медленно, часто останавливался отдышаться, прислушаться к биению сердца. Путь в церковь был в общем-то не столь далеким, однако казался ему непостижимо длинным, растянутым. Правда, эта растянутость, вынужденно неторопливый шаг давали возможность в какой-то мере осмыслить происшедшее. По-первоначалу возникшая в голове сумятица мыслей постепенно успокаивалась и он обращался к своей многолетней привычке — рассматривать любую проблему без торопливой спешки, стараясь глубже вникнуть в ее существо, проследить в развитии, мысленно он делал экскурс в историческое прошлое своей Родины, чтобы из ее военных сражений от древних до нынешних времен вывести обнадеживающую закономерность, получить ответ — сумеет ли Россия выстоять и победить в нынешний войне?

Историю государства российского знал он хорошо. С увлечением изучал ее в школе, затем постигал победы русского оружия на суше и на море в военно-морском корпусе и поэтому сохранившаяся до сих пор ясность памяти отнесла его к давно минувшим войнам России за свою честь и независимость, оставившим немеркнущий след в ее истории.

Вспоминал он давно прошедшие времена Киевской Руси, когда князь Святослав в боях с кочевниками утверждал в истории первое русское государство, историческое сражение с войсками Золотой Орды на Куликовом поле, победу на Чудском озере над псами-рыцарями тевтонского ордена, блистательную викторию Петра Первого над войсками шведского короля Карла XII.

«Войны, битвы, сражения, победы… — думал Шафров, — Сколько их уготовила судьба русскому народу, сколько крови пролил он, защищая свое Отечество от чужеземного рабства».

Он останавливался передохнуть, а память, как бы разогнавшись, продолжала прокручивать в его голове новые победы русского оружия. Вспоминались походы под командованием генералиссимуса Суворова, фельдмаршала Кутузова. Со свойственной ему, военно-морскому офицеру, гордостью, вспоминал русских флотоводцев-адмиралов Ушакова, Лазарева, Нахимова, их блистательные победы в Керченском, Наваринском, Синодском морских сражениях, героическую оборону Севастополя, наконец, полные мужества и патриотического накала сражения в Цусимском проливе с японскими эскадрами, оборону Порт-Артура.

Сделав таким образом мысленный экскурс в историческое прошлое России, вновь осмыслив победы русского оружия, он пришел к решительному выводу — Россия была и останется непобедимой. Менялись методы ведения войны, иногда у русских оказывалось меньше войск, порой было несовершенным вооружение, что сказывалось на ходе боев, но всегда неизменной и неистребимой оставалась любовь отечеству.

Правда, все, о чем он думал, вспоминал, относилось к бывшей России. А как теперь? Имеет ли она все необходимое для отражения нападения противника? Сумела ли советская власть и большевики воспитать чувство высокой и благородной любви к Родине у молодого поколения, выросшего после революции, и у тех, кто родился в начале века? Ведь именно на них ляжет вся тяжесть невиданной войны. Сумеют ли они подниматься в атаку, идти на верную смерть за Родину, как в свое время поднимались на врага их предки с возгласами: «За веру, царя и отечество!» На примерах истории советской России, ее побед на Дальнем Востоке у озера Хасан, в Монголии на Халхинголе, в финскую кампанию, он утверждался в мысли, что и в этом вопросе Россия, кажется, находится на высоте положения.

К церкви Шафров подошел, когда в напряженной тишине церковного двора убежденно и страстно прозвучал голос Никитина: «Россия непобедима!» Рассудок подсказал ему, что здесь произошло что-то исключительно важное и почувствовал он себя так, словно был виновен в том, что не поспел вовремя. «Нет, не перевелись среди русских самоотверженные люди, — думал он. — Кто бы мог предположить, что ничем не выделявшийся среди эмигрантов шарманщик Серафим, от которого безнадежно отвернулась госпожа судьба, на задворках Европы не растерял сыновних чувств к Родине и веру в ее непобедимость».

Осмотревшись, он увидел на паперти церкви офицеров своего ранга и направился к ним. Вскоре к нему подошла Марина, пристально всмотрелась в его изможденное, как бы уменьшенное усталостью и болезнью лицо со впалыми щеками, на котором лихорадочно блестели черные глаза.

— Ты это зачем здесь? — спросила его с легким упреком. — Ты же болен. Тебе в постели лежать надо.

Шафров посмотрел на нее и она прочла в его взгляде мучительную боль и тревогу.

— Иначе нельзя, дочка, — ответил он возбужденно. — С сегодняшнего дня русские люди потеряли право на любую болезнь, кроме сердечной боли за нашу Родину. Не волнуйся, я выдержу.

Постояв с Шафровым, Марина вскоре поняла, что не всех русских людей, собравшихся на церковном дворе, в одинаковой мере беспокоила судьба России. Старцев, Новосельцев и окружавшие их бывшие офицеры такого чувства не испытывали. Напротив, они выглядели торжественно. Их приподнятое настроение нарушил разве только Никитин, да и то не надолго.

— Господа, наши молитвы дошли до Бога, — торжествовал Старцев, — Соблаговолим же сегодня отслужить молебен в честь фюрера великой Германии господина Адольфа Гитлера, который принесет избавление от большевиков нашей многострадальной стране, — Обвел стоявших на паперти взглядом провидца, сказал доверительно, — Можно, господа, собираться домой с дорогим нашим наследником престола российского. Пожили в чужих краях, помыкали горе, а теперь с Богом восвояси.

На паперти одобрительно зашумели.

— Что не говори, а Гитлер гениален, — не отстал от Старцева Новосельцев, — Он наведет и в России порядок. Побаловались большевички, и баста! Стопори машину, спускай пары.

— Верно, правильно, — раздалось несколько одобрительных голосов, — В Россию! На Родину!

— Воспользуемся помощью господина Гитлера, а там и сами за руль России-матушки, — пророчествовал Старцев.

— О теперь, господа, этот руль из наших рук чернь не вышибет, — пригрозил Новосельцев. — Учеными стали!

Размышляя над услышанным, Шафров думал, что рассуждение Старцева и Новосельцева новизной не отличались. Они попросту повторяли давно превратившуюся в старые рваные лохмотья теорию монархистов о повороте истории России вспять. Сколько было этих теорий? Какую дремучую узость ума демонстрировали их создатели, так и не поняв элементарной истины — русского мужика, познавшего свободную жизнь, не загнать вновь в подчинение барина. Своими рассуждениями о судьбе России и Гитлере Старцев и Новосельцев как бы сгущали удушливый мрак над Шафровым и, вырываясь из этого мрака, он спросил сухо:

— Не рано ли, господа, шкуру неубитого медведя делим?

Голос его прозвучал негромко, невоинственно, а буднично, примиренно, но те, кому он был адресован, почувствовали в нем предупреждающую силу. Старцев сделал вид, будто только сейчас заметил Шафрова, многозначительно ответил:

— Ваш образ мышления и действий, любезный Александр Александрович, для нас хорошо известен.

Шафров понял намек, предупредительно положил горячую ладонь на руку Марины, попытавшуюся остановить его, ответил: