Обитатели миража
Шрифт:
Мы пересекли пролив Финшхафен-Хуон и вошли под защиту архипелага Бисмарка. Успешно преодолев лабиринт островков, "Суварна" выбралась на тысячемильный простор открытого океана, оставив далеко позади Нью-Ганновер, и теперь держала курс прямо на Нукуор на острове Монте-Верди. Пройдя Нукуор, мы должны были, если не произойдет ничего непредвиденного, достичь Понапе менее чем за шестьдесят часов.
Солнце уже клонилось к закату, и легкий ветерок, насыщенный пряными ароматами цветущего муската и других тропических растений, ненавязчиво подгонял яхту. Наше суденышко неторопливо покачивалось на зыбкой
Эту идиллию внезапно нарушил суматошный вопль тонганца, который, лениво растянувшись на носу судна, изображал из себя вахтенного: - Парус ехать право руля!
Да Коста, встрепенувшись, уставился в ту сторону, а я поднес к глазам бинокль. От встреченного судна нас отделяло не больше мили, и оно давно уже должно было находиться в пределах видимости недремлющего ока нашего часового.
Я увидел парусный шлюп приблизительно такого же размера, что и "Суварна", но без двигателя. Все паруса, включая спинакер, были подняты, чтобы использовать малейшее дуновение слабенького ветерка.
Я попытался прочесть название яхты, но парусник круто развернулся против движения, будто рулевой вдруг выпустил колесо из рук.. а затем так же резко снова лег на прежний курс. Перед моими глазами оказалась корма. Там было написано: "Брунгильда".
Я перевел бинокль на человека, стоящего за рулем.
Ухватившись за ручки штурвала, он беспомощно повис на руле, навалившись на него всей тяжестью тела. Пока я разглядывал его, суденышко так же резко, как и в прошлый раз, крутанулось на месте.
Я видел, что рулевой поднял голову и судорожным движением рванул колесо.
Некоторое время он так и стоял, глядя прямо на нас бессмысленными, ничего не выражающими глазами, и затем, по-видимому, отключился от внешнего мира. Он походил на человека, который из последних сил борется, преодолевая страшную усталость. Я обвел биноклем палубу: никаких признаков жизни.
Обернувшись, я увидел изумленное лицо португальца, пристально разглядывающего яхту. Расстояние между нашими парусниками сократилось до полумили.
– Чего-то оченна плохо, я так думай, сайр, - произнес он на своем забавном английском.
– Я знай тот человека на палубе. Он капитана и хозяина этой Бр-рю-унгильды. Его звать Олафа Халдриксон, вы называй, что он норвежец. Или он оченна больной, или оченна усталый., но я не соображай, где подевался его команда и зачем нету лодки.
Португалец подозвал к себе механика. Пока он давал ему какие-то указания, слабый ветерок окончательно стих, и паруса на "Брунгильде" безвольно поникли.
Мы шли теперь с ней почти вровень: какая-то жалкая сотня ярдов разделяла борта наших парусников. Двигатель "Суварны" смолк, и тонганцы стали спускать на воду одну из лодок.
– Эй ты, Олафа Халдриксон!
– прокричал да Коста.
– Что такое случилася?
Человек, стоявший за рулем, повернулся к нам.
Это был настоящий гигант с широченными
плечами и могучим торсом: чудовищная сила угадывалась во всем его теле. Халдриксон возвышался над палубой, напоминая древнего викинга за рулем своей разбойничьей ладьи.Я снова поднес к глазам бинокль и навел его на лицо норвежца. Никогда еще прежде не доводилось мне видеть такой застарелой, безысходной тоски, какую я прочел в глазах Олафа Халдриксона.
Тонганцы уже приготовили лодку и теперь ждали за веслами. Маленький капитан спускался в лодку.
– Эй, подождите!
– крикнул я и побежал к себе в каюту. Прихватив сумочку, где у меня хранились медикаменты для оказания срочной помощи, я полез вниз по веревочной лестнице. Тонганцы заработали веслами, и мы очень быстро оказались рядом с парусником. Да Коста и я, схватившись за свисающие со штагов стропы, забрались на борт "Врунгильды".
Да Коста осторожно приблизился к Халдриксону.
– Что такое, Олафа?
– начал он и замолчал, уставившись на штурвал. Ремни, сплетенные из крепкой тонкой веревки, прочно привязывали к спицам колеса распухшие и почерневшие руки Халдриксона.
Путы, стягивающие мускулистые запястья, с такой силой врезались в тело, что совершенно исчезли в истерзанной ране. Кровь сочилась из порезов и медленно, капля за каплей, текла к ногам Халдриксона.
Мы бросились к нему, чтобы хоть немного ослабить его узы, но не успели мы прикоснуться к ним, как Халдриксон судорожно, но очень метко пнул ногой сначала меня, а затем да Косту, да так, что португалец полетел кувырком прямо в шпигат.
– Не трожь!
– крикнул Халдриксон таким тусклым и безжизненным голосом, словно его опаленные связки почти утратили способность издавать звуки. Едва шевеля сухими растрескавшимися губами и натужно ворочая почерневшим языком, он снова захрипел: - Не трожь! Оставь! Не трожь!
Пофыркивая от злости, португалец поднялся и, выхватив нож, направился было к Халдриксону, но что-то в голосе норвежца заставило его остановиться.
По лицу португальца расползлось изумление и, пока он засовывал кинжал обратно в пояс, оно смягчилось от жалости.
– Что-то оченна плехо с Олафа, - забормотал он мне на ухо.
– Я думай, он свиханулся!
И тут Олаф Халдриксон начал сквернословить, поливая нас отборной бранью. Он не говорил... он ревел, изрыгая проклятья из своей пересушенной глотки. И все время, пока это продолжалось, красные глаза норвежца блуждали по морской глади, а из его рук, мертвой хваткой вцепившихся в руль, капала кровь.
– Я пойду вниз, - нервно сказал да Коста.
– Его женщина, его детка..
Он кинулся к трапу, ведущему вниз, к каюте, и скрылся.
Халдриксон замолчал, и снова его обмякшее тело повисло на штурвале.
Над верхней ступенькой появилась голова да Косты.
– Там никого нету..
– он сделал паузу и снова повторил: - Никого нигде нету...
Он развел руками, изображая полнейшее недоумение
– Я не понимай.
Тут Олаф Халдрикеон раскрыл свои потрескавшиеся губы, и от того, что он сказал, меня прошиб холодный пот и замерло сердце.
– Сверкающий дьявол забрал их!
– прокаркал Олаф Халдрикеон, - нх взял сверкающий дьявол!