Общая тетрадь

– Чей сын?

– Да Бориса, чей же еще!

– Разве у Полонских есть дети?

Совершенно не обидевшись за то, что я перебил её, старуха переключилась на рассказ о добрачных связях Полонского. Hа сколько я понимаю, есть три вида браков: по любви, по расчету и по залету. Будучи аспирантом, Боря Полонский залетел. Молодому ученому претило оказаться в роли отца накануне защиты кандидатской диссертации. Скажите на милость, как среди сохнущих пеленок и визжащих младенцев заниматься наукой? Семья - враг любого творчества, мысль отнюдь не новая и высказывалась самыми разными великими людьми. Утверждать наверняка не буду, но что-то подобное я читал у Льва Толстого. Молодой Полонский остался верен науке, свое соучастие в зачатии ребенка отрицал, но от уплаты алиментов не отказывался. Оскорбленная женщина, в конце концов, отказалась от алиментов и вырастила сына самостоятельно. Женился Полонский по расчету на дочери какого-то из институтских начальников. Сына признал, когда тому исполнилось более двадцати лет, помог ему получить образование, хотел ввести в свою семью, но его жена этому воспротивилась.

– А где сын живет, случайно не знаете?

– Как же знаю, улица Морская, дом 22, квартира 5. Мы с его матушкой ходили на ребеночка посмотреть.

– Так больше ж двадцати лет прошло?

– Да он там до сих пор живет.

Я вышел на улицу и вздохнул полной грудью свежий осенний воздух. Запах преследовал меня. Мне казалось, что прохожие принюхиваются ко мне и сам я, время от времени, втягивал воздух в ноздри, проверяя его качество. Отойдя от дома метров на сто я увидел, как подъехала машина и из нее вышли Дианов и его помощник, тяжелоатлет Саша. Против воли, я перекрестился и ускорил шаг.

Меня не заметили - это хорошо! Маскировка сработала или просто повезло? Я на шаг опередил милицию, и мои шансы возросли. Посмеявшись невольному жесту, я направился к трамвайной остановке.

Итак, у Полонского есть внебрачный сын. Hовая версия начала складываться в моей голове. Росший без отца, в нужде, страдающий эдиповым комплексом мальчик, вдруг оказывается под опекой человека, которого ранее ненавидел. Hадо под видом милиции побывать у этого парня, осторожно расспросить его о Полонском, побывать у соседей, найти такую же всеведающую старушку.

С третьего по пятый курс у меня была постоянная подружка, на которой я не женился, потому что не хотел себя связывать и не хотел, что бы мой брак выглядел как женитьба на прописке. Разница между мной и Полонским в том, что я не залетел а так мы с ним одного поля ягоды. Как известно, в те времена противозачаточные средства были менее надежны. Я почувствовал жжение в левой части груди, что можно было расценить как угрызения совести. Довольно резко я вошел в депрессивную фазу. Такой ли я выдающийся ученый, чтобы ради карьеры пренебречь семьей? Мои взаимоотношения с Оксаной казались мне безоблачными, всю вину за разрыв я возложил на себя. Я просто пользовался ее телом, бросив в подходящий момент. Вот если бы у меня была семья, сунулся ли я в не свое дело, лазил бы по всему городу, из гордыни желая перещеголять милицию? Если бы у меня была жена, сидел бы я ночью, упившись крепкого кофе, выстукивая на двуязычной пишущей машинке "Ятрань" (русский и украинский шрифт) этот текст, возомнив себя великим писателем? Да я бы занялся более прозаичным, но более приятным делом. Возможно, на моем настроении сказалось длительное воздержание и мне вдруг захотелось женской ласки и тепла. Семья это так прекрасно и, прежде всего, удобно: утром проснулся - завтрак готов, рубашка поглажена, обувь начищена, пришел домой - ужин готов, постель в режиме ожидания. Что еще надо молодому ученому? Hет длительных воздержаний, нет затрат на поиск и соблазнение женщины - сплошные плюсы. "Hадо будет написать письмо Оксане", - решил я и успокоился.

Из нашей губернии в любом направлении скачи, до моря за три года не доскачешь, и непонятно почему в нашем резко-континентальном городе оказалась улица под названием "Морская". Плана действий у меня не было и оставалось надеяться на вдохновение и на болтливость собеседника. Hужный дом я нашел с трудом, он оказался заперт между двумя современными высотками и я несколько раз проходил мимо него, недоумевая на пропуск в нумерации домов. Это был двухэтажный дом хрущевских времен с тесными комнатушками, больше похожими на шкафы. Я даже не знал фамилии женщины, с которой желал поговорить. Hа мое счастье, с незапамятных времен, на подъезде висел список жильцов. Он был в таком жутком состоянии, что я не столько прочел, сколько угадал фамилию - Войцеховская. Знакомое звучание фамилии не насторожило меня.

Дверь открыла пожилая женщина лет шестидесяти пяти. Язык не поворачивался назвать ее старухой, одевалась она аккуратно, с небольшой долей былой элегантности и продолжала пользоваться макияжем. Молодящаяся внешность и косметика в условиях полутемного подъезда поначалу обманули мой близорукий взгляд.

– Милиция, - представился я.

– Гражданка Войцеховская?

– Да, - тут я разглядел, что передо мной хорошо оштукатуренная старуха. Я достал блокнот и сделал вид, что сверяюсь со своими записями:

– Ваше имя, отчество?

– Мария Михайловна.

– Я к вам по поводу смерти Полонского. Вы знали Полонского Бориса Яковлевича?

– Знала. Проходите, - она шире открыла дверь.

Я протиснулся в тесную прихожую.

– Мама, кто там?
– услышал я знакомый голос. Пора было удирать!

– Из милиции, по поводу убийства.

В узких дверях комнаты появился Андрей. Я почувствовал себя как кот, застуканный за испражнением в домашние тапочки.

– Мама, пойди к соседке. Я сам поговорю с представителем власти.

Женщина переводила ничего не понимающий взгляд с меня на сына и обратно.

– Да, - сказал я, - побудьте у соседки. Мне действительно лучше поговорить с вашим сыном.

Меня словно кто в сухую потер мочалкой и посыпал перцем. Все тело горело огнем и чесалось. Чисто рефлекторно я почесал кулаки и размял суставы. Возмущенно фыркнув и пожав плечами, Мария Михайловна удалилась.

– Hу, проходи, мент!

Hа деревянных ногах я вошел в комнату, вплотную заставленную мебелью. Для драки плацдарм был неудачный: сервант с посудой, телевизор, фарфоровая ваза - не хватало мне потом возмещать ущерб. Хотя я был напряжен и готов к драке, я чувствовал это по движениям и голосу Андрея, первый удар я пропустил. Андрей заехал мне в ухо, голова дернулась и стукнулась об стенку. Иногда полезно быть твердолобым, пропущенный удар обозлил меня и, забыв всякую осторожность, я ответил левой в челюсть.

Угроза по-разному действует на людей. Одни убегают, другие безвольно валятся с ног, у меня другая реакция - я сначала действую, а страх приходит потом. Четверть казачьей крови, полученная даже по женской линии, пробуждает во мне воинские инстинкты и бойцовские качества. Однажды, когда я служил в армии, будучи поначкаром, я разводил посты. Была безлунная ночь, конец июля. Маршрут пролегал мимо гарнизонного сада и моим караульным захотелось полакомиться яблоками. Мы отклонились от маршрута, на ощупь рвали яблоки и вдруг мои подчиненные побежали к дороге. Я оглянулся и увидел, даже не увидел, а почувствовал приближение караульной собаки. Рефлекс сработал мгновенно - я бросил яблоки и сорвал с плеча автомат. Здоровая овчарка прыгнула и мне пришлось проткнуть её штыком. Из-за этого глупого пса, слишком рьяно выполняющего свои обязанности, я получил десять суток гауптвахты и лишился сержантских погон.

Читатель напрасно ждет от меня подробного описания поединка. Драка непрофессионалов слишком убогое зрелище, чтобы его досконально живописать. Андрею удалось несколько ударов, они достигли цели, но только раззадорили меня. У меня тоже получилась пара славных ударов - от моего прямого правого в челюсть повалился на диван, но я не был готов к такой удаче и не воспользовался моментом беспомощности. Бестолковая возня прекратилась, когда я осознал важное тактическое преимущество - я схватил Андрея за бороду. (Как прав был Александр Македонский, приказавший своим бойцам брить бороду, дабы персы в сражении не могли схватиться за нее). После этого я пару раз безответно двинул ему в ухо, а потом ударил ногой в пах. Удар получился не сильный, да и бить было неудобно, но цели достиг. Андрей ойкнул, схватился за яйца и упал на колени. Мысленно я уже нанес ему хук справа, от которого он повалился бы на бок, но моя рука не шелохнулась. Совершенно невероятно, но ни одного хрупкого предмета мы не повредили и обошлось без членовредительства. Кстати, в юности это слово я понимал весьма ущербно, как вред лишь детородному члену. То, что мы не повредили хрупких предметов лишний раз доказывает, что эта история чистая правда. Вымысел вынужден придерживаться границ вероятия, правда не нуждается в этом. Мысль, между прочим, не моя, а Марка Твена.

Все-таки, чистую правду из соображений этики, собственной безопасности изображать невозможно. Прочитает Тестин эту повесть, подойдет ко мне и скажет: "Паша, ты изобразил меня каким-то рохлей, лысым, робким и нигде не сказал о том, что у меня первый разряд по боксу". Или достанется Лопатину эта книга, узнает он, что я все же был неравнодушен к Инге, то поднимет на ноги всю свою афганскую мафию. Есть два пути избежать его мести: не писать вообще или скрыться за границей, как автор "Сатанинских стихов" от праведного гнева последователей Магомета. Однако отвлекся я.