Одержимость миллиардером

Просыпаюсь я ужасно голодной. Давид всё ещё лежит рядом. Он наблюдает за мной и гладит по волосам.

— Вы голодны? — спрашивает он.

— Ужасно голодна!

— Это нормально, так как уже пять часов дня ... Я собираюсь заказать что-нибудь в номер.

Я поднимаюсь с неприятным удивлением. Уже пять часов! Как долго я спала? Как долго мы любили друг друга? Давид заказывает по телефону сэндвичи, печенье и кофе. Через двадцать минут кельнер толкает в номер сервировочный столик, на котором громоздятся блюда. Потом он накрывает для нас ещё и стол. Мы садимся и едим в хорошем расположении духа. У Фултона тоже хороший аппетит. Сейчас романист едва ли ещё тот ледяной человек, который сначала так меня напугал.

— Всё же, в общем и целом, вы довольны нормальный, — замечаю я, наконец.

— Это так выглядит. Всё же внешность может быть обманчива...

— Ну, тогда я останусь на страже.

— Остерегайтесь на свете всех и всегда, только не меня. Я действительно хочу для вас только лучшего.

Печенье совершенно восхитительное. В этом исключительном состоянии, в котором я нахожусь, у меня впечатление, что раньше я не ела ничего такого вкусного. Сытая и довольная ложусь на кровать.

— И сейчас здесь это интимная ситуация? — спрашиваю я.

— Почти.

Он берёт подушку, кладёт её между моих ног, поворачивает меня на бок и прижимается сзади. Подушка трётся о клитор и колоссально увеличивает возбуждение. Именно в этот момент Давид проникает в меня. Я погружаюсь в океан желания, в котором растворяюсь слишком охотно.

Глава 5 Счастливая?

17 августа

После этой ночи – или скорее после невероятной второй половины дня – я просыпаюсь изменённой. У меня впечатление, что я стала другой. Было разбужено не только моё тело: я обнаружила совершенно новый для меня материк. Ошеломительные чувства, новые эмоции, которые раньше я совершенно не могла представить.

Давид ещё спит рядом. Его грудь равномерно поднимается и опускается, в ритме его дыхания. Жажду поцеловать его соски на груди. Но всё таки сдерживаюсь, не хотела бы его будить, только хочу недолго понаблюдать за ним, чтобы он меня не заметил. Я склоняюсь над его лицом. Глаза Фултона закрыты. Неожиданно на губах мужчины появляется улыбка, он просыпается и открывает глаза. Они особенного, деликатного цвета, который позволяет мне потерять голову: глубоко чёрные и бархатистые, как ночь полная звёзд. Великолепно. Я погружаюсь в них и теряюсь. Давид улыбается, и эта улыбка освещает всю комнату.

— Доброе утро, Луиза, — говорит он и тесно прижимается ко мне.

— Доброе утро, Давид.

Мужчина мягко гладит меня по плечу.

— Ты бы согласилась со мной позавтракать?

— Мы теперь на "ты"?

— У меня впечатление, что мы сейчас были достаточно близки, чтобы обращаться на "ты".

— Здесь вы в виде исключения один раз правы.

— В виде исключения? Вы оскорбляете меня! Я всегда прав!

Я начинаю громко смеяться. Я едва ли понимаю своё счастье. Он – самый прекрасный мужчина в мире, и я лежу в его руках, в необыкновенно роскошной комнате, после того как познакомилась с вершинами удовольствия. Давид говорил мне, что моя грудь прекрасна как бело-розовый мрамор, когда целовал их, целовал всё моё тело. Я мечтаю.

Мы завтракаем на террасе. Она возвышается над крышами Парижа, над верхушками деревьев Jardin des Tuileries (прим.пер.
– сад Тюильри, общественный парк в центре Парижа). Изумительный вид для почти неземного прекрасного момента, и, не в последнюю очередь, вкусный завтрак.

У Давида на одиннадцать часов назначено интервью, которое он вчера передвинул из-за нашего неконтролируемого порыва. Мы спускаемся в гостиничный бар. Журналист уже ждёт и приветствует нас рукопожатием и понимающей улыбкой.

Целый час Давид показывает себя открытым с приветливой и вежливой стороны. Журналист покидает нас в хорошем настроении. Потом Фултон целует мою руку и предлагает пойти к нему кое-что поесть, искупаться и потом делать другие прекрасные вещи. Я киваю и радостно улыбаюсь. Когда мы покидаем отель, у меня впечатление, что город и его жители изменились в форме и цвете. Это не должно означать, что я рассматриваю всё теперь прославленными розовыми очками, нет, это скорее чувство, что кое-что изменилось коренным образом. Что, кстати, имеет силу и для меня. Я стала другой. Как будто неожиданно меня коснулась волшебная палочка, и появилось ощущение, что я стала женщиной.

Когда мы прибываем к нему, он берёт меня за руку и ведёт в спальню. На кровати лежит очаровательный нежно-розовый купальник. Я узнаю модель, потому что неоднократно любовалась им в витрине "Eres". От радости я прыгаю и целую Давида. Поцелуй, который изначально был задуман как "спасибо", становится длинным и страстным. Мы, смеясь, падаем на кровать. Я примерю купальник позже, сейчас есть занятие намного интересней.

Осторожно, Луиза, не влюбись в него. Ты ведь не позволишь гормонам счастья задурманить твой мозг, чтобы помешать видеть его недостатки. Всё же ты не отдашь себя ему. Вспомни: у этого мужчины есть опасно странные порывы!

И потом мы вместе плаваем в бассейне. Всё так спокойно, слышен только шум наших размеренных движений в воде. Мы не говорим, нам это не нужно.

Потом появляется Юдифь и приветствует нас. Я совершенно забыла о ней. Это моя злая фея, которая появляется, чтобы портить всё, что препятствует моей влюблённости. Напоминает мне о том, что для сказки нет места в реальности. Я покидаю бассейн и стараюсь скрыть раздражение. Давид всё ещё не сказал, в каких отношениях он состоит с Юдифь. Они оба очень прекрасны, вместе работают, по-видимому понимают друг друга очень хорошо… Как будто между ними ничего тут не пробегало? Писатель снова надевает свои очки, фиолетовую рубашку-поло и брюки баклажанового цвета, потом мы втроём обедаем. Из вежливости Юдифь задает вопросы о моей учёбе, хобби и практике. Я прохладно отвечаю. Фултон чувствует мою неуверенность и хватает за руку. Он мягко проводит большим пальцем по мизинцу, потом переходит к другим пальцам. Друг за другом они также получают маленькие поглаживания.

Эти нежности вызывают во мне воспоминания о других жестах, которые гораздо меньше подходят для еды. Я кусаю губы, чтобы больше не думать об этом. Юдифь наблюдает за нами, с трудом скрывая досаду. Уверена, она охотнее была бы на моём месте. Давид предлагает мне пойти в Лувр и осматривать там греческие вазы. Я соглашаюсь. Хотя и представляла себе другое совместное занятие на сегодняшнюю вторую половину дня – занятие вместе со снятой одеждой – но его предложение вероятно благоразумнее, потому что, в конце концов, я стану не так от него зависеть.

В Лувре, посреди потока туристов, Давид берёт меня за руку как маленькую девочку, которую не хотят терять. У греческих ваз он делает себе заметки на планшет.

— Это для твоего следующего романа?

— Возможно...

— Ты не хочешь об этом говорить? Ты суеверный?

— Это может оказывать негативное влияние на мое вдохновение.

Я сажусь на скамейку и жду, когда он освободится. Мне холодно. Я всё ещё одета в платье с открытой спиной, которое уже носила вчера, я действительно должна переодеться. У меня большое желание лечь с ним в постель, ласкать его, рассматривать, целовать, чувствовать себя желанной, чтобы он любил меня. И потом появляется ощущение большого удовольствия, которое я обнаруживаю в себе и не хочу, чтобы оно проходило. Я хочу не только лежать в его руках, а хочу, чтобы он был во мне. Давид садится рядом и кладёт свою руку мне на спину. Между тем, о греческих вазах я забываю окончательно…