Одержимый

Алекс вдруг ойкнула, когда босые ступни коснулись гравия. Она бы упала, не поймай Доуз ее за локоть.

– Алекс, постой. Вот, держи. – Памела протянула ей свернутые трубочкой белые носки и пару кроссовок. – Я прихватила их для тебя. Великоваты, но лучше так, чем босиком.

Не желая больше возвращаться в дом, Алекс уселась на коврик возле двери и натянула носки и кроссовки. В голове гудело, тело казалось чужим.

– Что ты делала наверху? – спросила Доуз.

В голосе Памелы прозвучали обвиняющие нотки, и Алекс не сразу нашлась с ответом. Наверное, можно солгать, но ей и без того слишком многое нужно объяснить. К примеру, тот факт, что она оказалась в «Черном вязе» в одной пижаме.

– Я проснулась уже здесь, – проговорила Алекс; теперь, когда испуг почти прошел, она начала дрожать от холода. – Я спала… и видела во сне, что оказалась здесь. И вот.

– Ты ходила во сне?

– Похоже на то. И потом меня охватило чувство, словно я не до конца проснулась. Сама не поняла, как оказалась в бальном зале. Но… он разговаривал.

– Он говорил с тобой? – слишком громко спросила Доуз.

– Да.

– Понятно. – Доуз, кажется, замкнулась в себе, и вместо обеспокоенной подруги перед Алекс вдруг предстала наседка. – Нужно тебя согреть.

С помощью Памелы Алекс поднялась на ноги и добралась до машины. Доуз включила обогреватель, и в салоне еле уловимо запахло серой – как обычно после ритуала новолуния.

Доуз положила руки на руль, словно принимая какое-то решение, а потом завела мотор и поехала в сторону кампуса.

На улицах почти никого не было, и Алекс невольно задалась вопросом: а видел ли кто-нибудь, как она шла в «Черный вяз», полуголая, босая, в темноте – совсем как тогда с Хелли? Может, кто-то даже предлагал ей помощь?

До самого Il Bastone Доуз не проронила ни слова. Вернувшись в дом, она смазала ноги Алекс целебным бальзамом и помогла уложить их на покрытой полотенцем подушке, приготовила чашку чая и лишь потом с блокнотом в руках села рядом и проговорила:

– Теперь рассказывай.

Алекс ждала, что Памела проявит больше эмоций, начнет покусывать губы, может, даже ударится в слезы. Но Доуз нацепила на себя маску Окулуса, готового взяться за исследования, записывать и изучать. За это Алекс была ей очень благодарна.

– Он сказал, что у него мало времени, – начала Алекс, а потом по мере сил попыталась объяснить остальное: как он почти прорвал круг, что умолял найти Проход, но не представлял, где искать.

Доуз лишь тихо хмыкнула.

– Какой смысл ему это скрывать? – поинтересовалась Алекс.

– Возможно, он просто не может сказать. Все зависит… от того, насколько в нем сильна демоническая сущность. Ты ведь помнишь, как демоны любят загадки? Они никогда не действуют в открытую.

– Еще он говорил о Сэндоу. Видел его по ту сторону. Упомянул, что хозяин ему обрадовался.

– Об этом я и говорю, – пояснила Доуз. – Он вполне мог назвать имя хозяина, какому бы богу, демону или исчадию ада ни служил, но промолчал. Что еще он рассказал о хозяине?

– Ничего. Только то, что Сэндоу убил ради выгоды. И добавил, что жадность – всегда грех.

– Значит, Дарлингтон вполне может быть связан с Маммоной, Плутусом, Гулльвейг или каким-либо другим богом жадности. Возможно, мы сумеем извлечь из этого пользу. Конечно, если выясним, где найти Проход и как его открыть. Что еще?

– Ничего. Попросил книг, и я принесла ему несколько штук. Обмолвился, что ему скучно.

– И все?

– Все. Еще добавил что-то про «любить книги больше, чем собственную мать».

На губах Доуз мелькнула улыбка.

– Египетская пословица. Вполне в его духе.

Египетская… Алекс резко выпрямилась, и ноги соскользнули с подушки.

– Не трогай ковер! – вдруг вскрикнула Доуз и рванула на кухню за полотенцем.

– Когда книги не сгорели, он сказал, что истории неизменны.

– И что?

Алекс вспомнила, как вместе с Дарлингтоном входила под своды Стерлинга. Над входом высились четыре каменных писца. Один из них был египтянином.

– Когда построили библиотеку Стерлинга?

– Кажется, в 1931 году, – отозвалась Доуз из кухни. – В то время людям она не нравилась. Ее прозвали «соборной вакханалией», твердили, что слишком напоминает… – Доуз вдруг застыла в дверях, сжимая в руках мокрое полотенце. – Ее сравнивали с церковью.

– Священная земля.

Они с Доуз слишком буквально восприняли слова давно почившего Банчи. И искали не в тех местах.

Доуз медленно вошла в гостиную, с полотенца в руках капала вода.

– Деньги на библиотеку пожертвовал Джон Стерлинг. – Она опустилась на диван. – Из «Черепа и костей».

– Возможно, это ничего не значит, – осторожно проговорила Алекс. – В «Черепе и костях» много богатеев.

Доуз кивнула, медленно, словно находилась где-то под водой.

– Архитектор внезапно умер, и его обязанности взял на себя другой, – начала она. Алекс терпеливо ждала, не перебивая. – Джеймс Гэмбл Роджерс из «Свитка и ключа». Его второе имя созвучно прозвищу «Игрок».

«Джонни, Игрок и еще парочка друзей создали Проход. На священной земле».

Теперь Доуз сжимала полотенце обеими руками, словно микрофон, в который собиралась петь.

– «Если бы я мог заставить тебя полюбить книги больше, чем собственную мать». Эта цитата написана над входом, над головой писца. При помощи иероглифов.

Истории неизменны. Но что такое библиотека, как не дом, полный историй?

– Стерлинг, – выдохнула Алекс. – Библиотека и есть портал в ад.

Воздвигнута в память о

ДЖОНЕ УИЛЬЯМЕ СТЕРЛИНГЕ

Родился 12 мая 1844

Умер 5 июля 1918

Закончил бакалавриат в 1864, магистратуру в 1874

Получил докторскую степень в области права в 1893

Верный друг

Надежный советник

Целеустремленный лидер

Преданный выпускник

Джеймс Гэмбл Роджерс, архитектор

Памятная надпись над входомв Мемориальную библиотеку Стерлинга