Одинокий путник

Сломанный ветром сосновый сук хоть и был тяжеловат, мог бы стать превосходной дубиной, Лешек обломал мелкие ветви и его верхушку. Это не поможет: не настолько хорошо он владеет таким оружием, чтобы отбиться от семерых зверей. Но, может быть, это на время их отпугнет.

Сколько идти до охотничьей слободы, он не знал, но больше ни на что ему уповать не приходилось: либо он дойдет до жилья до того, как волки решатся на атаку, либо... не дойдет. Дедушка говорил – семь верст. Но это при условии, что он прямо от Никольской пойдет на восток. А Лешек не меньше версты шел вдоль реки. А двигался ли он на восток, или на северо-восток, или на юго-восток, оставалось загадкой: он ориентировался по направлению ветра.

* * *

Лишь в начале следующего лета колдун рискнул взять его с собой на торг, до этого Лешек ни разу не появлялся на людях. Он к тому времени вытянулся и поздоровел: руки у него стали крепче, ноги – быстрей, щеки горели румянцем, и матушка не могла нарадоваться, хотя и жалела его за худобу. Никто в монастыре не смог бы его узнать.

Село стояло на широкой реке Пель, там, где в нее впадала Узица, и жители его занимались в основном кожевенным промыслом и скотоводством. Поскольку каждую неделю, по субботам, в село приезжали крестьяне из окрестных деревень и других, более отдаленных мест, называлось оно Пельским торгом, но и колдун, и местный люд называли его просто «селом».

Торг поразил Лешка и напугал. Он никогда не видел ни такого большого села, ни такого количества людей. В раннем детстве мать, наверное, никогда не брала его с собой, если вообще бывала в таких местах. Больше всего он боялся потеряться, и крепко держался за руку колдуна – лошадей они оставили на входе.

Особенно Лешека удивило то, что среди людей женщин едва ли было меньше, чем мужчин. В монастыре женщины появлялись только с паломниками, и приютские мальчишки иногда бегали на них смотреть, из простого любопытства. Здесь же мальчики и девочки, помладше Лешека, крутились вместе, а девочки постарше уже держались от мальчишек особняком – невестились. Лешек глазел на них широко раскрыв глаза и рот, и колдун время от времени похихикивал:

– Рот закрой, хотя бы. Рано тебе на невест заглядываться. Вот усы вырастут, тогда смотри, сколько хочешь. Впрочем, к тому времени они сами на тебя глазеть начнут.

Мальчишки, которые стайками сновали по торгу туда-сюда, посматривали на Лешека сверху вниз, и он тушевался под их взглядами.

Колдун купил ему сапоги – красивые, красные, с острым носком, чуть загнутым вверх, и Лешек в восторге смотрел на ноги, надеясь, что это прибавит ему веса в глазах сверстников, но, похоже, их взгляды стали еще более презрительными. Колдун покупал всякую ерунду, хотя обычно с торга привозил тяжелые мешки с теми продуктами, которых не водилось в его хозяйстве. И беспрестанно предлагал Лешеку выбрать себе что-нибудь, но Лешека ничего не привлекало – ни сласти, ни безделушки его не интересовали. Он долго с тоской смотрел на деревянную лошадку, сделанную из настоящей лошадиной шкуры.

– Что, нравится? – спросил колдун.

Лешек вздохнул:

– Зачем она мне? Я на настоящей лошади езжу, это же для маленьких...

– Мы можем купить ее просто так, чтобы на нее смотреть.

Лешек на минутку представил себя с этой лошадкой подмышкой, и мальчишек, провожающих его взглядами, и замотал головой.

– Охто, а что, у тебя очень много денег? – спросил он, когда они перешли в другой ряд.

– Достаточно, чтобы купить здесь все, что тебе захочется.

– Что, и лошадь? Настоящую?

– И лошадь. Настоящую. Только зачем нам еще одна лошадь? – улыбнулся колдун.

– Нет, я просто спросил. А откуда ты берешь деньги?

– Я их зарабатываю.

– Как это?

– На той неделе увидишь. А вообще-то, это не так сложно. Хочешь, покажу?

– Хочу... – осторожно кивнул Лешек: что-то в словах колдуна заставило его насторожиться.

– Пойдем, – колдун потащил его к тому месту, где никто ничего не продавал, но все равно толпилось очень много людей: они шумели, показывали вперед пальцами и смеялись. Лешек ничего не мог рассмотреть за их спинами, но колдун поднял его повыше, и тогда он увидел, что в центре круга на задних лапах стоит настоящий медведь, а его за веревку держит худосочный мужичок с острой бородой.

Как ни странно, толпа расступилась, пропуская колдуна вперед – на фоне поселян он выглядел богато и солидно.

Лешек, оказавшись в первом ряду, снова разинул рот – он вообще не видел живых медведей, а уж ученых – тем более. Колдун скрылся где-то за спинами стоящих в первых рядах ребятишек, оставив Лешека одного, но тот этого и не заметил. Мишка залезал в телегу, стоящую у него за спиной и брался за вожжи, словно и вправду собирался погонять несуществующую лошадь, изображал бабу, которая несет ведра с водой, показывал как косят, и как вяжут снопы. Лешек хохотал до слез, впрочем, ребятишки рядом с ним тоже громко смеялись, толкали друг друга и Лешека в бока, со словами:

– Смотри, смотри! Во дает!

И пытались повторять движения мишки, и смеялись друг над другом: Лешек тоже изображал медведя вместе со всеми, сгибаясь и приседая от смеха.

Но как только медведь, зажав в лапах шапку, начал обходить круг, детей как ветром сдуло: они просочились сквозь толпу тихо и незаметно. Зато колдун сразу оказался рядом и положил в шапку большую серебряную монету, отчего лицо хозяина медведя вытянулось в изумлении. Колдун подошел к нему поближе и что-то шепнул на ухо, на что мужичок закивал и почему-то подмигнул Лешеку.

– Ну что, – хитро прищурился колдун, – попробуешь?

– Чего... – не понял Лешек и попятился.

– Петь! – колдун недоуменно повел плечом, – что же еще?

– Как... вот прямо здесь?

– Конечно. Да не бойся, никто тебя не обидит.

Лешек смутился и обрадовался одновременно. Он не верил, что в таком шуме его хоть кто-нибудь услышит, но сама по себе идея петь там, где так много людей (почти, как в церкви), заставила его сердце забиться чаще.

Колдун поднял его подмышки и поставил на телегу, и люди, которые уже собирались расходиться, остановились и подняли головы. И ребятня выползла из толпы в первые ряды, и стайка девочек – его ровесниц, опустив головы, постреливала в него любопытными глазами...

– Спой про соловья, – посоветовал колдун и отошел назад, к мужичку с медведем.

Лешек еще раз восторженно огляделся: можно петь о чем угодно, и ничего не бояться... Он вдохнул, и голос его полетел над шумом толпы, яркий и чистый, и Лешеку казалось, что доносится он до самого неба. Толпа смолкла, и даже крики в торговых рядах стали тише. И, что самое удивительное, она начала прибывать – новые и новые люди подходили и останавливались в задних рядах. Мальчишки удивленно раскрыли рты и перестали возиться друг с другом, девочки подняли головы и смотрели на Лешека, не скрывая восхищения.

И от этого голос его только креп, и печальная песня трогала до слез его самого: он хотел передать, рассказать им всю боль маленькой серой птицы, выразить так, чтобы все это поняли и плакали вместе с ним. Ему казалось, что плотная людская стена пьет его голос, впитывает в себя, и назад к нему возвращается нечто, что не вмещается в груди: смесь восторга, и боли, и блаженства, и скорби. И то, что не вмещалось в груди, выливалось обратно вместе с песней.

Когда над толпой повисла и замерла последняя нота, все молчали, и слезы медленно стекали по их щекам, и мужчины смахивали их осторожно, женщины промокали краями платков, мальчишки размазывали по грязным щекам, а девочки прятали лица друг у друга на плечах. Лешек и сам плакал, чего с ним обычно не бывало. И кто-то из толпы сам кликнул колдуна, и положил в его шапку с собольей оторочкой мелкую монету, и за ним к колдуну потянулись другие руки, и даже мальчишки, у которых монеток не было, сунули, посовещавшись, в шапку какой-то красивый круглый полупрозрачный камушек. Одна девочка сняла с себя подвеску в виде маленького колокольчика, подошла к Лешеку и поманила его пальцем: