Одинокий путник

Дамиан, потирая руки, доказывал, что вид кающегося грешника должен пойти братии на пользу, а уж он постарается изобразить адовы муки в лучшем виде. Жаль, этого не увидят сомневающиеся в Божьем величии крестьяне. Авва не разделял его воодушевления, кривил лицо, и просил избавить его от подробностей.

Постепенно разговор их перешел на более сложные материи. Авва разглядывал кристалл, крутил его в руках, смотрел сквозь него на свет масляной лампы.

– Надо же... Благодаря твоей доверчивости и неосмотрительности, мы едва не потеряли его... Ты сам-то понимал, что лежит у тебя в сундучке?

Дамиан скрипнул зубами.

– Я исправил эту ошибку, разве нет?

– Благодаря моему предположению, если ты помнишь. Ты бы никогда не изловил мальчишку, если бы не знал, что он пойдет к волхву, – авва тихо засмеялся.

– Я достал бы его из-под земли, – прошипел архидиакон.

– Ладно. Не важно, каким путем, но мы вернули его. Тебе не кажется, что нам кое-чего недостает, чтобы использовать его с безопасностью для себя? Во всяком случае, на первых порах?

– Да? По-моему, это такое сильное оружие, что к нему нечего больше приложить.

– Если бы сегодня светило солнце, это оружие повернулось бы против тебя, Дамиан. Не мальчишка, так волхв, догадался бы остановить тебя с его помощью. Как видишь, обладание кристаллом не сделало их неуязвимыми.

– Ты хочешь сказать...

– Да. Я хочу сказать, что в пасмурную погоду кристалл не более чем ценность, обладать которой захочет каждый. И что ты сделаешь без солнца против войска Новгородского, например? Ничего!

– Я уже говорил: нам нужен облакогонитель. Невзор, с его умением предсказывать погоду, с его заклинаниями дождей, вполне нам подойдет.

– Ты обольщаешься, – фыркнул авва, – боги помогают Невзору, когда он просит дождей на поля, но кто тебе сказал, что они разгонят облака для претворения в жизнь твоих честолюбивых планов?

– Авва, что я слышу? – Дамиан изменился в лице, и голос его прозвучал тихо и испуганно, – ты говоришь о поганых идолах? Деревянных истуканах?

– Оставь, Дамиан! Перед тобой лежит подарок одного из этих истуканов, а ты продолжаешь сомневаться в их существовании? Я думал, что отсутствие божьего страха в тебе – знак того, что ты понимаешь, с кем имеешь дело, а оказывается – ты просто недальновидный болван!

Архидиакон проглотил оскорбление, не поморщившись.

– Но... но ведь это означает...

– Да, именно это оно и означает.

– Авва, но почему? Почему ты выбрал служение именно этому Богу, если мог выбрать любого другого?

– Потому что с ним можно договориться, – не моргнув глазом ответил отец-настоятель, – во все времена люди делились на две касты – жрецов и их паству. Не всякий служитель бога – жрец. Колдун был жрецом, в нем не было страха перед жизнью, он носил всего один оберег, да и тот не для защиты от темных сил, а из любви к миру, от желания быть причастным к нему. И вспомни, сколько этих звонких железяк ты снял с его наперсника. Десять? Больше?

– Но мы-то носим только крест.

– Да, но посмотри на Паисия, посмотри на схимников, гниющих в своих выгребных ямах – это жрецы? Нет, они просто преуспевают в желании быть паствой. Овцами. Самыми покорными и самыми преданными овцами. Мне казалось, что ты не стремишься стать бараном в их стаде. И уж тем более смешны попытки этих агнцев увлечь за собой других овец. Нет, для того, чтобы вести стадо на бойню, бараны не подходят.

– Авва... ты пугаешь меня...

– Что, не хочешь? Иди, поклонись Невзору – колдуну кланяться поздно. Их богам не нужны стада покорных овец, но и служить им нелегко. Для того, чтобы подняться над стадом овец, не нужно быть их пастухом, достаточно стать козлищем, вот почему я выбрал этого бога. Подумай, как легко управляться с теми, кто основной добродетелью считает покорность! Вот почему твои честолюбивые планы – дурь и химера. Не за землями, не за деньгами и властью надо охотиться. Овладевай душами, и власть придет к тебе сама, Дамиан. И Бог не забудет тебя, когда тебе придется предстать перед его ликом.

На лице аввы застыла брезгливая маска – по всему было видно, что он разочарован в архидиаконе.

* * *

В декабре монахи начали готовиться к Рождеству, и рождественский пост ввел Лешека в грех уныния. Горьковатая похлебка из сушеных грибов с мокрым хлебом, каша без масла и тушеная репа через три дня встали ему поперек горла. Он всегда был равнодушен к еде, а тут начал испытывать постоянный голод, и ел гораздо больше обычного, и даже поправился – матушка и не подозревала, что ее извечная мечта сделать его толстеньким так легко осуществима: всего-то и надо было держать его на хлебе и воде.

Погода тоже не радовала – морозы сменились пасмурной сыростью, печи теперь топили раз в три дня, и насельники начали простужаться. На службах постоянно слышался кашель, и хлюпанье носов, и Лешек недоумевал – неужели и от этого они не умеют лечиться? Ведь это же так просто! Иногда хватало жаркой бани, чтобы избавиться от хвори, но и без нее он знал немало средств, избавляющих от насморка и кашля.

Как-то раз Лытка между делом обмолвился, что отец Варсофоний занедужил так тяжело, что его положили в больницу, и Больничный опасается за его жизнь. Лешек немедленно вспомнил, как колдун спас иеромонаха во время мора, и, как ни странно, почувствовал обиду: он не любил Варсофония, и колдун тогда отнесся к иеромонаху с презрением, но вылечил же! А теперь Варсофоний умрет от какой-то простуды? Только потому, что Больничный за всю свою жизнь так и не научился пользоваться простейшими рецептами? Нет, Больничный, конечно, был милым и добрым человеком, ухаживал за своими подопечными с усердием и сочувствием, но ведь столько лет колдун составлял ему подробные наставления, кого и как следует лечить, а тот так ни разу и не смог применить их самостоятельно.

– Пойдем в больницу сходим, навестим отца Варсофония, – предложил Лешек, презрительно сложив губы.

Лытка удивился и, наверное, ждал от Лешека подвоха, он и сам недолюбливал Варсофония, хотя и изображал на лице благочестивое всепрощение, когда о нем заходила речь, но пожал плечами и согласился.

В больнице было жарко натоплено, и Лешек в первый раз согрелся, оказавшись в палате, где на кроватях лежало четверо больных. У постели Варсофония он увидел уже знакомого ему высокого немого монаха. Больничный радостно приветствовал Лытку и долго рассматривал Лешека, но расспросить его так и не решился: наверняка, он узнал его, и наверняка слышал, что тот жил у колдуна, поэтому, когда Лешек попросил осмотреть иеромонаха, Больничный ему не отказал и не удивился.

Состояние отца Варсофония оставляло желать лучшего. Он лежал в горячке и, похоже, действительность не воспринимал. Губы его посинели, и крылья носа трепетали, с усилием втягивая воздух. Лешек раздел его и долго прислушивался к хриплому, свистящему дыханию, прижимая ухо к узкой, желтой груди. Ребра поднимались неровно – правая половина отставала от левой, что никак не могло быть добрым знаком.

– Топи печку, – велел он Больничному, пощупав пульс и заглянув больному в рот.

– Так ведь топили недавно! Еще не ушел жар-то.

– И топка горячая?

– Горячая, горячая! Хлеб можно печь!

Лешек хмыкнул и велел раздобыть штук восемь глиняных горшочков, чем мельче, тем лучше, и пока Больничный собирал их и мыл, успел послать Лытку на кухню за тестом. По-честному, такую операцию он производил только вместе с колдуном, и был не вполне в себе уверен, но, судя по состоянию, жить отцу Варсофонию оставалось недолго и имело смысл рискнуть.

Он сам заточил нож, когда поставил горшочки в печь, обернув толстыми полосками теста их ободки, и нагрел его острый кончик в пламени свечи. Лытка смотрел на его приготовления с недоверием и страхом, подозревая в его действиях языческий ритуал, не совместимый с лечением иеромонаха.