Одинокий путник

Осмотревшись по сторонам, он прошел мимо входа в зимнюю церковь, обогнул летнюю и свернул к настоятельскому дому. В темноте никто его не увидит. Кухня примыкала к братским кельям, настоятельскому дому и трапезной – печи там топили несколько раз в день, и тепло по хитрым дымоходам расходилось по всем трем постройкам.

Ужин давно прошел, и в кухне было совершенно темно. Лешек осторожно прикрыл за собой дверь и подождал, пока глаза привыкнут к мраку. В детстве он бывал на кухне, и немного представлял себе ее устройство. Сначала его потряхивало от волнения, но потом он подумал, что даже если попадется, ничего страшного не произойдет, и планов своих он не выдаст. Скажет, что хотел украсть немного еды – за воровство, несомненно, высекут, но не убьют же!

Однако, несмотря на это, ему все равно хотелось покинуть кухню как можно скорей, поэтому Лешек схватил огниво, лежащее перед печью, набрал в узелок крупы, на ощупь похожей на пшено и, оглядываясь и пригибаясь, поспешил назад, в зимнюю церковь. Узелок, спрятанный в полах подрясника, сильно мешал, но вернуться в спальню Лешек бы не успел. А потом всю ночь думал, какой он дурак – с таким риском пойти на воровство, чтобы набрать в дорогу сухой крупы! Впрочем, огниво стоило куда дороже – с ним он сможет разжечь костер, если придется. Пока он не наткнулся на него в темноте, мысль об огне даже не пришла ему в голову.

Лешек понимал, что после всенощной надо выспаться – кто знает, когда он в следующий раз сможет хотя бы подремать – но сон не шел, и волнение, смешанное со страхом, все сильней сотрясало его тело. Он пробовал отвлечься от мыслей о побеге, считал про себя удары сердца, но от этого оно бежало вскачь. Лытка несколько раз спрашивал, что с ним происходит, но Лешек махал рукой и отмалчивался: если Лытка узнает о том, что он задумал, то будет долго и упорно отговаривать его, и Лешек даже знал, какие доводы Лытка приведет. А Лешеку вовсе не хотелось слышать этих доводов. Он и так дрожал от ужаса, думая о том, как откроет двери в келью Дамиана, как будет искать в темноте кристалл, как его поймают за этим занятием и... «Давайте его сюда и разводите костер».

Он задремал за несколько минут до того, как било позвало насельников к исповеди.

Две литургии вымотали Лешека не столько духотой и скукой, сколько ожиданием – руки и ноги его непрерывно дрожали, он старался успокоиться, и не мог: после обеда он собирался идти к кастеляну, за мирской одеждой, и понимал, что врать надо артистично и правдоподобно, иначе всем его планам придет конец, и конец весьма печальный.

И все равно, добравшись до кладовой, Лешеку пришлось постоять на морозе несколько минут, успокаивая дыхание и дрожь в руках.

– С праздником, – учтиво поклонился он кастеляну, – меня прислал отец Паисий.

– И тебя с Крещением Господним, – кастелян посмотрел на Лешека подозрительно, отчего тот снова начал дрожать и волноваться.

– Он велел мне забрать мои мирские вещи... – Лешек постарался улыбнуться.

– Что? Решил оставаться? – хитро прищурился кастелян.

Лешек выдохнул с облегчением: он все сделал правильно, он нашел те самые слова! В белый свет, как в копеечку! Он скромно кивнул кастеляну, и тот повел его в кладовую.

– Выбирай, которые тут твои, – кастелян показал рукой на аккуратно сложенную одежду: отдельно – штаны и рубахи, отдельно шапки, отдельно шубы, только сапог не было видно.

Лешек без труда нашел свои вещи, и робко спросил:

– А сапоги?

– А сапоги-то зачем? – удивился кастелян.

– Ну как зачем! – Лешек смиренно опустил голову, – понимаешь, я не хочу, чтобы осталось хоть что-нибудь...

И тут Лешек не соврал – нехорошая примета оставить свою вещь там, куда не хочешь возвращаться. Оберегов, конечно, никто ему не вернет, но и в обители их хранить не станут – слишком уж богопротивная вещь.

– А... – согласился кастелян, и распахнул перед ним двери в маленькую каморку, – вообще-то, сапоги мы для братии оставляем, но если ты так решил, забирай.

Лешек осмотрелся в полутьме – его сапоги, которые сшил колдун, ни у кого таких не было! Да если бы кто-нибудь из братьев посмел их надеть! Он бережно взял их в руки и прижал к себе.

– Жалко отдавать-то? – сочувственно спросил кастелян.

Лешек покачал головой – артистично, правдоподобно – как и положено послушнику, отринувшему от себя мирскую жизнь навсегда.

– Хорошие сапоги, заметные: увидишь на ком – дом вспоминать станешь. Уж лучше с глаз долой, – кастелян вздохнул.

Лешек не рискнул принести вещи в спальню, когда послушники собирались к вечерне, и долго ждал, спрятавшись в густых елях, отделяющих кельи схимников от монастырского двора. От одежды пахло домом. У насельника обители была только одна собственность – нательный крест, кроме него ничего своего иметь не разрешалось. Лешек прижал к щеке жесткий сапожный мех – больше у него не осталось ничего, к чему прикасалась рука колдуна, ни одной вещи, которая бы напоминала о нем. И если план его провалится, он лишиться и этой малости.

За опоздание к вечерне полагалось сорок поклонов Божьей матери, что Лешек и исполнил, едва войдя в церковь, не дожидаясь замечаний Благочинного, и увидел его милостивый кивок. Лешек подумал, что неплохо вошел в роль смиренного послушника!

Праздничные службы тянулись до полуночи, и чем ближе время подходило к минуте решительных действий, тем отчетливей Лешек понимал, как ему страшно. Настолько страшно, что язык присыхал к небу, и мешал петь. Паисий даже взглянул на него несколько раз укоризненно. Настолько страшно, что не осталось сил для дрожи и волнения. Настолько страшно, что он не замечал духоты и головной боли.

– Устал? – спросил Лытка, когда они вышли из церкви.

Лешек покачал головой.

– Ты такой бледный, Лешек. Может, ты заболел?

– Нет, Лытка, просто душно было. Сейчас, я немного прогуляюсь, и все пройдет.

А он-то думал, как сможет обмануть друга, когда придет время выйти из спальни? Это хороший повод – подышать свежим воздухом, разогнать туман в голове! У него промелькнула мысль, что он может уснуть, и проспать все на свете, если ляжет в постель, но он тут же откинул ее: какое там уснуть! Главное, чтобы никто ничего не заметил!

Лешек тщательно притворялся, что спит. Вскоре послушники угомонились, засопели, Лытка встал на колени перед распятием – и не надоело ему сегодня молиться? – а Лешек обмирал от ужаса. Его поймают, в этом нет сомнений. Поймают и убьют. И, наверное, убивать его станут долго. Тело словно сковало морозом, руки и ноги не желали подчиняться, когда он понял, что пора идти.

– Лытка, зачем ты молишься, – спросил он шепотом и сел на кровати, – мы же больше суток непрерывно молились?

– Мы пели хвалу Богу, все вместе, а сейчас я говорю с ним наедине, – шепотом же ответил Лытка, – а ты куда?