Оглашенные
Шрифт:
Найти остальных животных уже не составляло труда.
Первая часть трилогии, «Птицы», легко соотносится с годом Петуха, а именно 1969-м: «Впервые я бежал сюда (на Куршскую косу. – А.С.) от 1968 года, как за границу. Но этот берег был уже завоеван…» И опять эта неуместная фига в кармане! Намек на аннексию территории бывшей Восточной Пруссии с использованием безответного А.С. Пушкина в качестве доказательства (см. «Путешествие в Арзрум») и назойливым намеком на свое якобы диссидентское прошлое (см. статью Натальи Кузнецовой в «Русской мысли»). Справедливости ради нельзя не отметить как одну из немногих бесспорных удач образ вороны Клары, хотя она и не вполне Петух. Главою «Петух» зато заканчивается весь, если можно его так назвать, «роман» Битова, хотя и здесь Петух –
Далее проследить последовательность уже не представляет труда. Собака появляется на странице 97, уже во второй части – «Человек в пейзаже». «Гигантское серое, змеевидное существо выткалось из сумерек. Я вздрогнул и чуть не заорал “мама!”.
– Линда! Линдочка! Чертяка! – ласково потрепал пейзажист этого дьявола.
Это была мраморная догиня ослепительного ужаса и красоты.
…Дьяволица бежала впереди, то растворяясь, то выпадая из густеющих сумерек».
«Линда отошла от него и положила свою телячью голову мне на колено. В первый раз в жизни я имел дело с такой большой собакой. Что за страшная, но и приятная тяжесть лежала на моем колене! Она же пополам в секунду перекусит мою руку, которая ее гладит…
– Никогда не укусит, – сказал Павел Петрович» (с. 100).
Первый раз… Примечательна эта помесь ужаса и восторга! Из сумерек «выткались» как собака, так и Конь, но из сумерек – сознания… Вспомним описание предшествующей им птицы:
«Со своим бешеным, смертельного ужаса глазом, не исполняющим никакого взгляда в нашем понимании, эта давящаяся чайка стоит перед моими глазами, представляя собою для меня как бы обобщенно одну птицу. Эта одна-птица, если бы мы не привыкли к их вообще существованию на земле, представляет собою чудовище, то есть устрашающе огромное чудо, какого на самом деле быть не может» (с. 58).
Чудовище-птица, существо-конь, змеесобака-дьяволица… всего этого на самом деле быть не может. Это могли бы быть звери Апокалипсиса, если бы не были всего лишь бумажными зверями гороскопа.
«– Животное кто-нибудь написал?
– Птица – существо удаленное… – непонятно сказал он. – Возьмем зверя. Никто! Разве что Дюрер носорога. <…> Он хотел лишь зафиксировать. Он отнесся к линии как к букве. А вышел гениальный апокалипсический зверь!» (с. 91–92).
Примечателен в этом смысле спор, возникший на странице 225 между автором и его блуждающим альтер эго о природе Феникса:
«– Вы меня не запутаете, доктор! Феникс – это человек в виде птицы.
– Нет, это птица в виде человека!..
– Ни то ни другое. Наш Феникс – лишь изображение Феникса, это Феникс в виде человека.
– Это уже точнее. Но тогда это Феникс в виде птицы…»
И т. д. и т. п.
Не являемся ли мы свидетелями беспомощной попытки автора перевести обычный мифологический ряд восточного гороскопа в ряд апокалипсический?
Птица (Петух)… Собака… Свинья тут же упоминается следом, в упрек Человеку: «Свинья-то – скорее венец Творения» (с. 103). Эта тема Свиньи впоследствии педалируется: «свинья – царь зверей» (с. 187), перерастая ни много ни мало в «Проект обустройства мира “Свинья”» (с. 243).
Итак, Петух, Собака, Свинья появляются впервые в сочинении Битова в точной последовательности восточного гороскопа. Тут уже никакого труда не составляет изловить следом и Крысу: «Ослепительная пятнадцатисвечовая лампочка освещала белую крысу на плече Семиона» (с. 113). Эта явно вставная крыса, никак не подсказанная предыдущим повествованием, своей неожиданностью окончательно
подтверждает наше предположение, что и всё сочинение всего лишь описание векторного круга. Смысловая нагрузка крысы, на наш взгляд, в том, что она единственная выживает в повествовании, кроме самого автора. Череда животных у Битова последовательно погибает («Клара погибла, но не от кошки. Ее заклевали во2роны. Но не воро2ны, а во2роны. За разницу в ударении» (с. 25). Погибает и собака («Так умирала Линда. Царствие ей небесное! Что там, в собачьем раю? Наверное, как здесь…» (с. 335)). И конь («А ты знаешь, – сказал Миллион Помидоров, – что стало с тем конем? Ты помнишь того коня?– Который яблоки ел?
– Ну да. Его пристрелили.
– Такого коня! Из зависти, что ли? Или перед скачками?.. Прямо на скачках?! Тот мафиози??
– Да нет, – смеялся Миллион Помидоров. – Мафиози тоже пристрелили. Зачем ему конь? Он как раз новую “шестерку” взял. В ней его и похоронили. Как в гробу.
– Врешь! – но он уже верил.
– А коня просто пристрелили. Сломал ногу – и пристрелили.
– Кстати, – встрял Павел Петрович, – лось – конь или корова?
– При чем тут лось! – возмутился доктор Д.» (с. 343–344)).
И мы тоже возмутились было, пока не догадались про восточный календарь. Судя по всему, сам автор счел лося коровой, то есть быком.
Двойная смерть человека и коня, человека и быка противостоит смерти Семиона, от которого выжила одна крыса («Неутешная крыса металась по храму» – с. 259). «И все-таки у этой брезгливости перед мышами и пауками другая, чем вы говорите, природа. Это не врожденный страх особи, а подсознательная неприязнь всего вида: ОНИ – крысы, тараканы, пауки и прочие – НАС переживут. То есть когда мы себя изживем, сами же, ОНИ останутся населять нашу Землю без нас. А кто сказал, что Земля наша, а не их? Они – древнее нас, они все и всех до нас пережили, это и есть ИХ земля, а не наша» (с. 230).
Нескрываемый страх – вот, может быть, основное движущее чувство книги. И даже не смерти, а ПЕРЕД смертью. Перед смертью как перед ОБРАЗОМ смерти и перед смертью как НАКАНУНЕ. Природная барочность автора вымещается благоприобретенной эсхатологией (см. его «Попытку утопии», с. 369) – «Эсхатология перерастает в схоластику. И это не упрек: значит, эсхатология становится естественной, а не трагической и уже даже не романтической частью нашего сознания. Схоластически обработанная категория только и может стать неоспоримой его частью. Так православие, отвергнув схоластику, отвернулось и от цивилизации». Отточенная решительность подобных заключений выдает автора с головой: это уже паника. И автор провозглашает «начало… ЭСХАТОЛОГИЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ, осознавшей угрозу конца как свое начало, кладущей свое отчаяние в фундамент надежды, а крушение надежд – в основание веры» (там же).
Петух, Собака, Свинья, Крыса… БЫК! Ему посвящена целая глава в третьей части – КОРОВА. Встреча с мертвым молодым дельфином, по ошибке названным раздвоенным автором «морской коровой», нагнетает ожидание катастрофы: «ДД, профессионально наблюдавшему смерть особи, вчуже были мысли о ней – и о смерти, и об особи. А тут вдруг он впервые задумался без всякой мысли. Был ли дельфин окончательно мертв? С одной стороны, он, естественно, не был жив. Но так ли уж он был мертв?..» (с. 217). Вся глава, с первых строк, посвящена этому переходу: пьяный на берегу – дельфин – сгорающий Феникс – наконец, КОРОВА: «Ее было много. Корова не бывает такой большой. Она была как кит. Она не отливала ни перламутром, ни даже бельмом. Свет обтекал ее, образуя лужи. Небо, море – освещение коровы было вокруг. Никто не заметил, как изменилось ВРЕМЯ – как погода. Белое, серое, без солнца…Она уже давно ни о чем не думала, корова» (с. 252).
Следующий – Тигр – уже только шкура. Но и шкуру украли. Смерть Семиона завершает ряд. «– Что же вы так плачете, доктор?? – Я представил себе биомассу червей…» (с. 260).
Смерть Кота является, на мой взгляд, кульминацией книги. Вот где, наконец, автором овладевает неподдельное, нераздельное чувство! «Никто не заметил: сначала он был только жив, потом он был более жив, чем мертв, потом более мертв, чем жив, потом только мертв… – никто не заметил. Сильные чувства чем хороши – от них устаешь» (с. 296).