Оглянись во гневе...
Шрифт:
Провозглашение равенства человеческого достоинства людей, вне зависимости от их происхождения, противно расовой доктрине гитлеризма. По той причине, чтобы размежеваться с коммунизмом не только в политической практике, но и в терминологии, для гитлеризма были предпочтительнее термины производные от “марксизма”, а не от “коммунизма”: в доме избравших судьбу быть повешенными тоже не говорят о веревке.
Гитлер и его сподвижники не провели содержательного анализа смысла марксизма, но только возбудили к марксизму бессмысленную эмоционально взвинченную ненависть. Поскольку марксизм отождествлялся в сознании большинства с коммунизмом, то Гитлер возбудив таким методом ненависть к коммунизму, был не антимарксистом, а антикоммунистом, также как , сформировавший — вне зависимости от своих притязаний — марксизм в качестве вполне работоспособной доктрины-ловушки для коммунистов. В отличие от антикоммунизма марксизма (интернацизма), антикоммунизм
Но при взгляде в историческое прошлое необходимо понимать, что марксизм реально несет в себе не только ложь извращения знаний и приманку коммунистических идеалов, но несет и кое-какие и близкие к объективной истине мировоззренческие модели, которые его хозяева внедрили в общество для того, чтобы марксисты-интернацисты превзошли своих оппонентов из национальных правящих элит государств, с целью завоевания мирового господства интернацистами [63]. Диалектический материализм — первая методологическая философия, которая открыто пропагандировалась в обществе. Каждый, поняв эту сторону марксизма, обретал открытую возможность отстроиться от марксистского вздора и перейти к мировоззрению, ориентированному на предсказуемость последствий поведения отдельных людей и целых обществ, что необходимо для построения системы общественного самоуправления, неподвластного хозяевам интернацистов.
Это обстоятельство приводит к тому, что, в отличие от гитлеризма, дееспособность которого определяется наличием в обществе вождя-мистика, марксизм (а также коммунизм в марксистской смирительной рубашке; и сталинизм, как выражение коммунизма, в частности), при смене поколений не зависимы по отношению к наличию или отсутствию в обществе марксистского (коммунистического) вождя-мистика [64].
По этой причине интернацизм и коммунизм исторически более устойчивы, чем нацизм, или иной национал-вождизм, чья дееспособность обусловлена не культурой, наследуемой новыми поколениями, а дееспособностью , занимающего должность «вождя народа» в структуре общественных отношений.
После себя гитлеризм не оставил ни методологической философии, ни теории организации самоуправления общества и его экономики, которую можно было бы потомкам почерпнуть из книг. Расовая доктрина это не теория, а апелляция к коллективному бессознательному на уровне коллективных условных рефлексов, но даже не генетически обусловленных инстинктов — безусловных рефлексов. Политика Германии во всех областях определялась по наитию, точнее одержимостью [65] фюрера, и до 1938 г. она была достаточно эффективной как внутри страны, так и за её пределами: это признавали и многие противники-современники гитлеризма.
В.Пруссаков в кн. “Оккультный мессия и его рейх” о мистической особенности персоны Гитлера пишет следующее: «Но была у него и другая мечта — изменить жизнь на всей планете. Порой оказывалось, что тайная мысль выпирала из него, неожиданно просачивалась сквозь крошечную щель. Он говорил Раушнингу: “Наша революция — новый этап, или, вернее, конечный этап эволюции, приводящий к вытеснению истории…”. Или еще: “Вы ничего не знаете обо мне, мои товарищи по партии не имеют никакого представления о снах, терзающих меня, и о грандиозном здании — только его фундамент будет создан, когда я умру.
Это не пустые разговоры о “мистике” и удивительных совпадениях казалось бы разрозненных случаев, которыми многие тешат себя от безделья в застольных беседах. Приведем описание положения, в котором оказались образованные и интеллектуально развитые, далеко не глупые и сами по себе дальновидные люди в руководстве Германии при фюрере-мистике; а вместе с ними и вся Германия.
Борис Бажанов в 1920-е гг. был техническим секретарем Политбюро и Сталина. В 1928 г. он бежал из СССР и, будучи в эмиграции, вел себя как деятельный противник государственного строя СССР. Во время советско-финляндского конфликта он (с согласия правительства Финляндии) организовал из советских военнопленных добровольческую воинскую часть, которая успела принять эффективное участие в войне на стороне Финляндии, и не разбежалась по прибытии на фронт, дабы бойцам вернуться на «советскую родину». Этот факт, хотя и не пропагандировался в СССР, получил довольно широкую известность и за неделю до нападения Германии на СССР Б.Бажанова пригласили в Берлин, дабы проконсультироваться с ним по российской проблематике третьего рейха.
Он объяснил немцам, что если они смогут патриотизм русского народа повернуть против правящего в СССР режима, то победят; если же режим сможет опереться на патриотизм русского народа, то
гитлеровскому режиму в Германии — могила. Примерно в то же время сокрушительный разгром в случае войны с СССР режиму в Берлине обещал и живший в эмиграции И.Л.Солоневич, автор книги “Народная монархия”, после 1991 г. ставшей известной и в России. Даже одна группа экспертов из Абвера закончила жизнь в концлагере после того, как в процессе анализа плана “Барбаросса” пришла к выводу, что “эти русские” успеют эвакуировать промышленность на Восток, развернуть производство вне досягаемости вооруженных сил Германии, война примет затяжной характер, и Германия потерпит поражение вследствие истощения её ресурсов даже в случае нейтралитета США. Тем не менее Гитлер напал на СССР, объясняя нападение тем, что это — превентивный удар, упреждающий нападение на него Сталина, к чему мы еще вернемся.Примерно месяц спустя после начала войны, когда у гитлеризма возникли первые проблемы на территории СССР и в отношении Рабоче-Крестьянской Красной Армии, военнопленных, и населения оккупированных территорий [67], Б.Бажанова снова пригласили к Лейббрандту [68].
Б.Бажанов вспоминает: «Мы опять спорим о перспективах, о немецкой политике, говоря о которой я не очень выбираю термины, объясняя, что на том этаже политики, на котором мы говорим, можно называть вещи своими именами. Но Лейббрандт возражает всё более вяло. Наконец, сделав над собой усилие, он говорит: “Я питаю к вам полное доверие; и скажу вам вещь, которую мне очень опасно говорить: я считаю, что вы во всём правы.” Я вскакиваю: “А Розенберг?” — “Розенберг думает то же, что и я.” — “Но почему Розенберг не пытается убедить Гитлера в полной гибельности его политики?” — “Вот здесь, — говорит Лейббрандт, — вы совершенно не в курсе дела. Гитлера вообще ни в чем невозможно убедить [69]. Прежде всего, только он говорит, никому ничего не дает сказать и никого не слушает.
А если бы Розенберг попробовал его убедить, то результат был бы только такой: Розенберг был бы немедленно снят со своего поста как неспособный понять и проводить мысли и решения фюрера, и отправлен солдатом на Восточный фронт. Вот и всё.” — “Но если вы убеждены в бессмысленности политики Гитлера, как вы можете ей следовать?” — “Это гораздо сложнее, чем вы думаете, — говорит Лейббрандт, — и это не только моя проблема, но и проблема всех руководителей нашего движения. Когда Гитлер начал принимать свои решения, казавшиеся нам безумными, — оккупация Рура, нарушение Версальского договора, вооружение Германии, оккупация Австрии, оккупация Чехословакии, каждый раз мы ждали провала и гибели. Каждый раз он выигрывал. Постепенно у нас создалось впечатление, что этот человек, может быть видит и понимает то, чего мы не видим и не понимаем, и нам ничего не остается, как следовать за ним. Так же было и с Польшей, и с Францией, и с Норвегией, а теперь в России мы идем вперед и скоро будем в Москве. Может быть, опять мы не правы, а он прав?”» — Б.Бажанов “Воспоминания бывшего секретаря Сталина” (С-Петербург, “Всемирное слово”, 1992 г.)
Воспоминания Б.Бажанова показывают, что все сподвижники Гитлера, не окрылены своим присутствием рядом с ним и деятельностью под его руководством, а психологически раздавлены Гитлером, преисполнены внутренних взаимно исключающих мнений, мотиваций и программ поведения. И , не способных к осмысленному волеизъявлению и деятельности в целостности психики каждого из них и в согласии с чувствами и миропониманием.
На уровне индивидуального и коллективного сознательного и бессознательного это порождает конфликт сознательного и бессознательного; информационная мощность бессознательного действительно превосходит (по объемам и скорости переработки информации) мощность сознательного, хотя и не бросается в глаза, поскольку всё, что свершается под управлением бессознательного, с уровня сознания достаточно часто воспринимается в качестве свершившегося “само собой” без усилий и работы: примерно так, как Д.И.Менделеев во сне увидел таблицу периодического закона, а сколько он перед этим наяву мучился в безуспешных попытках построить этот закон, обычно забывается.
Но если сознание отрицает некую целесообразность, то она будет осуществляться через бессознательное, если не будет заблокирована с уровня сознания. Отношения между сознанием и бессознательным примерно такие же, как между пилотом и автопилотом: автопилот ведет самолет, но пилот настраивает автопилот и осуществляет общий контроль за его работой, и пилот берет управление на себя в режимах, запредельных для автопилота. Кроме того по отношению к человеческой психике в этой аналогии следует иметь в виду, что возможна настройка “автопилота” (индивидуального бессознательного) извне — со стороны, если “пилот” (сознание) не контролирует каналы несанкционированного входа в свое бессознательное и не в состоянии выявить сторонние настройки и программы и отстроиться от них в своем внутреннем и внешнем поведении.