Огонь (сборник)
Шрифт:
– Это... это значит быть разбойниками.
– Да. Ты вот говоришь, что сегодня милитаризм зовется Германией. А завтра как его будут звать?
– Не знаю, - отвечает кто-то низким голосом, звучащим, как голос пророка.
– Надо... Надо...
– Надо драться!
– хрипло бурчит какая-то глыба, которая со времени нашего пробуждения каменела во всепожирающей грязи.
– Надо! (Это тело грузно переворачивается.) Надо отдать все, что у нас есть, наши силы, нашу шкуру, наше сердце, всю нашу жизнь, все радости, что нам еще остались! За это каторжное существование надо еще хвататься обеими
– Нет, - возражает первый собеседник, - надо убить войну во чреве всех стран!
– А все-таки, - бурчит стрелок, сидя на корточках, - некоторые воюют, и у них в голове другая мысль. Я видел молодых, им плевать было на идеи. Для них главное - национальный вопрос, а не что-нибудь другое; для них война - вопрос родины: каждый хочет возвеличить свою родину за счет других стран. Эти парни воевали, и хорошо воевали.
– Эти парни молоды. Они молоды! Их надо простить.
– Можно хорошо работать и не знать хорошенько, что делаешь.
– А правда, люди - сумасшедшие! Это всегда нужно помнить!
– Шовинисты - это вши...
– ворчит какая-то тень.
Они повторяют несколько раз, словно продвигаясь ощупью:
– Надо убить войну! Да, войну! Ее самоё!
Тот, кто вобрал голову в плечи и не поворачивался, упорствует:
– Все это одни разговоры. Не все ли равно, что думать! Надо победить, вот и все!
Но другие уже начали доискиваться истины. Они хотят узнать, заглянуть за пределы настоящего времени. Они трепещут, стараясь зажечь в себе свет мудрости и воли.
В их голове роятся разрозненные мысли, с их уст срываются нескладные речи:
– Конечно... Да... Но надо понять самую суть... Да, брат, никогда нельзя терять из виду цель.
– Цель? А разве победить в этой войне - не цель?
– упрямо говорит человек-тумба.
Двое в один голос отвечают ему:
– Нет!
* * *
В эту минуту слышится глухой шум. Вокруг раздаются крики; мы вздрагиваем.
Целая глыба земли оторвалась от пригорка, к которому мы кое-как прислонились. И среди нас появился труп. Он сидит, вытянув ноги.
От обвала вода, скопившаяся на верхушке бугра, прорвалась, потоками полилась на труп и на наших глазах омыла его.
Мы кричим:
– У него совсем черное лицо!
– Что это за лицо?
– задыхаясь, спрашивает кто-то.
Живые собираются в кружок, как жабы. Эту голову, выступающую, словно барельеф, на стене, обнаженной обвалом, невозможно разглядеть.
– Лицо? Да ведь это не лицо!
Вместо лица - волосы.
Вдруг мы замечаем, что этот как будто сидящий труп лежит на животе, согнут и вывернут.
Молча, в ужасе мы глядим на эту вертикальную спину вывихнутого трупа, торчащую вместо груди, на повисшие, закинутые назад руки и вытянутые ноги, упирающиеся в мокрую землю кончиками пальцев.
Наш спор, прерванный появлением этого страшного мертвеца, возобновляется. Кто-то яростно
кричит, как будто труп его слушает:– Нет! Надо одолеть не бошей, а войну!
– Что ж, ты не понимаешь, что надо раз навсегда покончить с войной? Если это откладывать, все, что мы сделали, пойдет прахом. Ни к чему. Пройдут еще два или три года, или еще больше, а мы все будем мучиться понапрасну.
* * *
– Эх, брат, если все, что мы вынесли, еще не конец этой великой беды, лучше умереть. Я дорожу жизнью: у меня жена, дети, дом, у меня виды на будущее после войны... И все-таки уж лучше умереть.
– Я умру сейчас, - как эхо, отзывается сосед Паради (он, наверно, взглянул на свою рану), - мне жалко умирать, ребят жалко!
– А мне, - шепчет другой, - не жалко умирать: я умираю ради своих детей. Я умру; значит, я знаю, что говорю, и я говорю: "Им не придется воевать!"
– А я, может быть, не умру, - говорит третий, весь трепеща от надежды, которую не может скрыть даже перед обреченными, - но я буду мучиться. Так вот, я говорю: "Тем хуже"; я даже говорю: "Тем лучше"; я готов страдать еще больше, если буду знать, что это на что-нибудь пригодится!
– Значит, после войны придется еще воевать?
– Да, может быть...
– А ты хочешь еще драться?
– Да, потому что я больше не хочу войны, - ворчит кто-то.
– И придется драться, может быть, не с иностранцами.
– Да, может быть...
Налетает порыв ветра сильней других; мы закрываем глаза и задыхаемся. Но шквал уносится, подхватывая, как добычу, и подбрасывая комья грязи, взбаламучивая воду в траншеях, зияющих, как могила целой армии. Мы продолжаем:
– В конце концов, в чем величие войны?
– В величии народов.
– Но ведь народы - это мы!
Солдат, сказавший это, вопросительно смотрит на меня.
– Да, - отвечаю я, - да, друг, правильно! Сражаются только нашими руками. Материал войны - это мы. Война состоит только из плоти и душ простых солдат. Это мы образуем целые равнины мертвецов и реки крови, все мы, и каждый из нас незаметен: ведь нас великое множество. Опустошенные города, разрушенные деревни, вся эта пустыня - мы. Да, всё это мы, только мы!
– Война - это народы; без них не было бы ничего, ничего, кроме какой-нибудь перебранки на расстоянии. Но решают войну не народы, а хозяева, которые ими правят.
– Теперь народы борются за то, чтоб избавиться от этих хозяев!
– Значит, мы работаем и на пруссаков тоже?
– Да, надо надеяться, что и на них, - отвечает кто-то из этих несчастных солдат.
– Ну, нет, черта с два!
– заскрежетав зубами, восклицает стрелок.
Он покачивает головой и замолкает.
– Позаботимся о себе! Не надо совать нос в чужие дела, - сердито бурчит упрямец.
– Нет, надо... Ведь те, кого ты называешь "чужими", совсем не чужие, а такие же люди, как и мы!
– Почему это всегда мы работаем на всех и за всех?
– Да так, - отвечает кто-то и повторяет: - Тем хуже или тем лучше!
– Народы - ничто, а они должны стать всем, - говорит солдат, вопросительно глядевший на меня; он произнес, не подозревая этого, историческую фразу, которой больше ста лет, но придал наконец этим словам великий всемирный смысл.