Оккупация

— Ну, а я Вадим Дымов. По профессии — психолог, по статусу — турист.

— Вот как? Значит, туризм в Томусидо еще не умер?

— Видимо, нет… — Вадим бросил взгляд на лежащих дайков, вполголоса попросил: — Подождите минутку в стороне. Мне надо поработать с ними.

— Поработать?

— Вот именно. Думаю, много времени это не займет. Если интересно, можете посмотреть, но, пожалуйста, не мешайте.

— Если вы хотите отрезать им головы…

— Не беспокойтесь, этими вещами я не занимаюсь.

— Честно говоря, после того, что они сотворили с моими друзьями, я бы и сам мог взять в руки меч.

— Могу только посочувствовать… — Вадим давяще взглянул на Бартона, заставив отойти в сторону и присесть на покатый валун.

Бедный англичанин явно не знал, как себя вести с Дымовым, да и случившееся не прошло для него даром. Даже в этой жаре представителя островной империи то и дело пробирало дрожью.

Сам Дымов успел уже отойти от пережитого ужаса. Гневный всплеск миновал, а картины подобные той, что встретила его на месте гибели европейцев, он с некоторых пор выучился ретушировать мудреными рассуждениями о тяготах исторического бытия и неистребимости человеческого зла. Как ни крути, а убийство себе подобных было издавна любимейшим развлечением землян — и вешали, и колесовали, и рубили соплеменников в мелкую капусту. Иногда ради высоких идей, иногда просто от скуки. А потому дайки не являли собой исключения. Не без оснований Вадим подозревал, что сердце его успело обрасти хорошим мозолистым панцирем. Иначе жить стало бы просто невозможно. Панцирь же помогал ему сохранять спокойствие, помогал принимать выверенные и хладнокровные решения. Хладнокровие же ему было сейчас крайне необходимо. Хотя бы для того, чтобы выручить Потапа с Сергеем, чтобы помочь выбраться из этой ловушки тому же незадачливому англичанину.

Присев возле раненого дайка, Дымов приблизил ладонь к кровоточащей культе, делая вращательные движения, начал один за другим прижигать мелкие капилляры, аккуратно сваривать крупные сосуды. Мало-помалу кровь уняласт, после чего, все теми же движениями он стянул в пучок кожу, быстро прижег, превратив зияющую рану в багровый рубец. Крови дайк потерял изрядное количество, но это Вадима не слишком тревожило. Неделю полежит пластом, и все восстановится. Благо молодой, сильный и до жизни охочий. Главное, что теперь не умрет. И помнить будет о всех казненных. Помнить и каяться. Уж об этом Вадим позаботится как следует.

Чуть передвинувшись, Вадим обвел взглядом лежащих воинов, невидимыми лимбами протянул к каждому тонкую нейронную дорожку. Теперь они слышали и чувствовали его, а он слышал и чувствовал их. Первым делом следовало заняться сердечными делами, и, уловив пульс отдельных сердец, он слил их воедино. Затем также воедино сплел ауры разделенных сознаний и, погрузив их в быструю фазу сна, тут же навязал серию видений.

Не сказать, что это было совсем просто, но подобная работа требовала от него предельной сосредоточенности. В каком-то смысле Вадим превращался в режиссера и оператора одновременно. Все, что должны были видеть его пациенты, просматривал сначала он. Говоря проще: он задавал основу, они достраивали мелочи. Чем богаче была фантазия пациента, тем более реалистичным получалось видение. Сам же Вадим дополнял его дополнительной силой внушения, не позволяющей ни на йоту усомниться в видимом. Все шло по старой отработанной программе, и только сюжеты всякий раз Дымов пытался выстраивать по свежим схемам — с учетом характера героев и изменившихся обстоятельств. Единственное, чем он варьировал, это количеством сеансов и глубиной внушения. Чем меньше сеансов позволялось проводить Дымову, тем больший эмоциональный накал приобретали его картинки, и наоборот. Самое занятное, что подобная терапия одновременно излечивала и его самого. Ужас пациентов всегда ранит и самих лекарей. Потому столь велик процент нервных заболеваний среди психотерапевтов. Собственно, многие как раз и идут в эту профессию, дабы уметь оказывать профессиональную помощь самим себе. Перегружать же в себя чужое горе — под силу далеко не каждому. А без этого настоящего лечения нет и быть не может…

Закрыв глаза и скрестив на казахский лад ноги, Вадим пропевал про себя видимое и медлительно покачивался из стороны в сторону. Сейчас он был уже не лекарем и не грозным мстителем, он был древним дервишем, пытающимся через замысловатый иллюзион соприкоснуться с вечностью — той самой, которую он не раз и не два наблюдал со спины шагающего Рыцаря. Иначе, наверное, ему было и нельзя, потому что видения, созерцаемые Вадимом и дайками, были страшные. Вместе с ними он бежал из горящих городов, тушил пламя и спасал детей от разбушевавшейся стихии. Грозные каменные потоки сходили с гор, вырезая в лесах голые просеки, хороня под удушающей грязью десятки селений. Это был овеществленный кошмар, и некогда враждовавшие племена бежали вниз, перемешиваясь в величайшем беспорядке, прощая друг другу былые обиды.

Ситуация, когда хочется протянуть руку давнему кровнику, не так уж проста. Нужен повод для примирения, необходим толчок для первого шага. Именно эти вещи и режиссировал в чужих сознаниях Дымов. И через совместные слезы люди стремительно очищались, в искусственно вызванном катарсисе постигая часть Большой Истины. А с ними вместе очищался и Вадим. И вновь случалось то, что происходило с ним много раз прежде. Люди, бывшие для него убийцами и врагами, чудесным образом преображались, приобретая вполне человеческие черточки. Далеко не ко всем он проникался чувством любви, однако искреннее сочувствие начинал испытывать к большей части своих пациентов…

Когда сеанс завершился, Дымова мутило от усталости. Энергии было по-прежнему хоть отбавляй, а вот внутреннее опустошение сказывалось самым неприятным образом. В голове плыл погребальный звон. От пережитого и невыплаканного хотелось зарыться в землю, нырнуть с высоты птичьего полета в синюю воду…

Поднявшись, он невидящим взором отыскал Бартона, кивнул в сторону обезглавленных тел.

— Мне нужна ваша помощь, профессор. Надо как можно быстрее похоронить ваших друзей. Когда дайки очнутся, трупы им лучше не видеть. Это может не самым лучшим образом сказаться на их психике.

— Что? — Стив изумленно приподнялся. — Вы печетесь о психике этих выродков?

— Они уже не выродки. — Тихо возразил Дымов. — Они люди.

— Да знаете ли вы, что они с нами вытворяли…

— Я все знаю, Стив. — Сухо прервал англичанина Вадим. — И все-таки они тоже люди. Сейчас мы даем им шанс. Право на новую жизнь. Можете не сомневаться, — они наверняка им воспользуются.

— И вы хотите…

— Я хочу, чтобы вы помогли мне похоронить убитых. А потом можете возвращаться в Томусидо.

— А разве сами вы направляетесь не туда же?

— Увы, мне нужно выручать своих товарищей, а их, видимо, уводили той же дорогой, что и вас.

— Хмм… Тогда я вас понимаю… — англичанин зябко передернул плечами. — Хотел бы составить вам компанию, но не могу.

— А я и не настаиваю. Всего лишь прошу, чтобы вы помогли мне закопать тела.

Скорее всего, упрямый англичанин так и не подчинился бы своему спасителю, и потому Дымов вновь воспользовался своим умением, чуточку поднажав на психику собеседника, силой вынудив к повиновению. Заторможено поднявшись, англичанин сделал первый шаг в направлении казненных. Глядя на сурово поблескивающие глаза и тонкие поджатые губы, Вадим пожалел, что не включил Бартона в список сегодняшних пациентов. Во всяком случае, не потребовалось бы этих объяснений, не потребовалось бы лишнего давления.

Глава 4

Они покачивались на спинах верблюдов, все дальше и дальше уходя от места расправы над европейцами. Где-то в высоте, распластав крылья парили ахназавры, однако попыток нападения зубастые ящеры пока не предпринимали. Мало-помалу солнце взошло в зенит, и палящее его тепло не самым добрым образом подействовало на голову Бартона, заставляя англичанина вновь и вновь возвращаться мыслями к пережитому. Дымов не уговаривал его ехать вместе с ним, но, видимо, англичанин пришел про себя к каким-то выводам, которые убедили его в рациональности совместного путешествия. При этом невооруженным глазом было видно, что ехать вглубь Дайкирии — по той самой дороге, по которой еще недавно его уводили в рабство — англичанину отчаянно не хочется. Тем не менее, в путь с Дымовым он все-таки тронулся, что немедленно сказалось на его настроении. Во всяком случае, всю дорогу, пока они ехали, он желчно нападал на своих недавних мучителей, попрекая Дымова за излишнее мягкосердечие.

— Всего-то и нужно было — взять в руки меч и прикончить их. — Сокрушался Бартон. — Не решались на это сами, дали бы оружие мне! Уж у меня-то рука бы не дрогнула!

— В сущности, я сделал то же самое, но чуточку иначе, — вяло оправдывался Вадим. — Я убил в них злодеев.

— Значит, отныне эти ублюдки станут вести ангельский образ жизни? — с сарказмом воскликнул англичанин. При этом голова его строптиво взбрыкнула, а в глазах блеснула неприкрытая ненависть. Судя по всему, в жилах Стива Бартона текла кровь тех самых белокурых бестий, что некогда сумели завоевать добрых полсвета. Во всяком случае, спорить цивилизованно он даже не пытался. Да и не хотелось Вадиму с ним спорить. Хотелось дремать под шлепки верблюжьих шагов, хотелось посапывать носом под собственные тягучие мысли. Однако и отмалчиваться было не слишком вежливо. События вроде недавней казни не скоро выветриваются из людских голов, — иные месяцами болеют, вены себе режут, стреляются — и хорошо, если, в конце концов, излечиваются. Как бы то ни было, но «синдром свежей крови» был знаком Дымову не понаслышке. Развлечения в стиле «милитари» просто так никогда не проходят, а потому не следовало удивляться тому, что весь мир уже на протяжении нескольких десятилетий ломал голову над реабилитационными технологиями бывших военных.