Октябрь

— Да что там, ничего…

Когда Тимош открывает глаза, в комнате совсем уже светло. Еще не различая лиц, улавливает обрывки разговоров. Кто-то спрашивает о его здоровье, незнакомый женский голос отвечает:

— Царапина, можно сказать, глубокая. Потеря крови большая.

У изголовья толпятся люди. Тарас Игнатович допытывается, можно ли мальчишку забрать домой, или потребуется отвезти в больницу. Семен Кузьмич, уловив взгляд Тимоша, подмигивает:

— Не залеживайся, дружинник. Ходят слухи — винтовки на завод прибыли.

Тимош приподнимается, в затылке и плече усиливается ноющая боль, однако силы уже возвращаются.

Женщина в белом склоняется над ним:

— Полежите еще. Сейчас вам принесут поесть.

Но Тимош решительно встает с койки:

— Да нет, чего там… — и шарит глазами по комнате. — Где Коваль?

— Вот он — Коваль! — Антон подсаживается к товарищу на койку. Тимош смотрит на друга и вспоминает о ящике, сброшенном в Черном лесу:

— Ты сказал? — Коваль опускает голову, пытается провести рукой по затылку, нащупывая запекшуюся кровь, одергивает руку.

— Это как же вы, дорогие товарищи, отличились? — строго говорит председатель городского комитета. — Целый ящик винтовок лишний привезли.

Тимош исподлобья поглядывает на Семена Кузьмича — смеется он, что ли над парнями.

— Целый ящик? — оживленно переспрашивает Кудь.

— Представьте, товарищи. Все точно пересчитали — оказывается ящик винтовок прибавился. Где только они его зацепили?

— У нас ящик пропал, — подхватился Тимош, — я сейчас все расскажу.

— Нечего рассказывать. Коваль все доложил, — остановил его представитель городского комитета и обратился к Кудю: — Выходит, кто-то нашими услугами хотел воспользоваться. За наш счет и риск перебросить в Черный лес пару ящиков.

— Да, похоже на то, что Черный лес вооружается, — пробормотал Кудь и хмуро прибавил: — И еще похоже, что есть у них свой человечек и в Ольшанке, и в военном городке.

К утру Тимош совсем окреп, и Ткач решил отвести парня домой.

По дороге сообщил добрую весть: совет обязал хозяйчиков начать работу на шабалдасовском заводе, наладить ремонт автомашин, вместо шрапнельных стаканов растачивать цилиндры для автомобильных моторов.

— Расскажи об этом рабочим, — предложил Ткач на прощание, — пусть люди знают, что за дело беремся.

На другой день первым на цеховом дворе попался Растяжной. Шагал с кошелочкой. Из кошелки какие-то-железки торчат, штук, наверно, с пяток, дребезжат, тарахтят.

— Слыхал, Растяжной, работу начинаем!

— А мы уже начали. Крутим на полный ход, — загремел тот кошелкой, набитой сковородками. — Завод «Прима»: Растяжной и два побратима, Кувалдин и компания.

— С кем компания, с тем и ответ, — угрюмо глянул Тимош на своего бывшего старшого.

— А у тебя с кем была компания, башку забинтовали? Где шапку потерял?

— А ты, где кожух загубил? — подоспел Коваль.

— Смешной ты человек, Антошка.

— Ну, правильно, Антошка чудак, — вобрал голову в плечи Коваль, а вы не чудаки — гадюку на заводе при грели.

20

Однажды, отправившись на Ивановку, Тимош застал всю семью Павла за какими-то сборами. На спинках стульев висели тщательно разглаженные платья Агнесы, часть книг была упакована, посреди комнаты стоял раскрытый чемодан. Павел метался по комнате из угла в угол, Александра Терентьевна притаилась в своей комнатушке. Левчук сидел верхом на стуле с видом лихого запорожца, отправляющегося в поход.

Сдвинутые с насиженных мест и разбросанные вещи валялись всюду забытыми; шел жаркий спор. Тимош, подоспев к шапочному разбору, с трудом вникал в суть очередной драчки.

Левчук говорил относительно объединения революционных сил перед лицом прямой контрреволюции, и Тимошу было непонятно, почему подобный объединительный призыв раздражал Павла.

Агнеса поддерживала Левчука, и это еще более злило Павла.

— Перебегают из партии в партию в поисках, видите ли, истины, — кричал Павел. — А верней сказать, в поисках квартиры с удобствами. Где же, спрашивается, их дом?

«Кто это — они?» — Тимош невольно поглядывал на сложенные вещи: большой клетчатый семейный платок, гордость и приданое Александры Терентьевны, прежде всего бросился в глаза.

А поверх платка красовалось парадное платье Агнесы.

Неужели и она уезжает?

Тимош смотрел на мягкие хромовые сапожки Левчука, на пряжки, стягивающие голенища на икрах, и ненавидел эти сапожки, эти ловкие пряжечки. Слушал Левчука и слова казались вескими. «Объединение» — Тимош всегда думал об этом: собрать всех, объединить, сплотить.

«Объединение» — великое слово! Но почему насторожился Павел?

Тимош слушал обстоятельную речь Левчука, поддаваясь гипнозу тщательно подобранных слов, и грубоватые, злобные выпады Павла казались ему предвзятыми. Но потом смотрел на ладные, холеные — как бывают холеными руки, — сапожки, на пряжечки, на ловкую бородку, и непонятная неприязнь усиливалась: любит себя этот человек, ой, как любит!

— Дорогой мой товарищ Павел, — заговорил Спиридон Спиридонович, — вы спорите не со мной, а с Куприным. У него это описано замечательно. Помните случай на параде — офицера Ромашова, утратившего связь с солдатами, со своей полуротой? Представьте себе этот парад, этого офицера, браво шагающего впереди… изломанных шеренг, сбитой в кучу толпы солдат. Помните: «Генерал похвалил, но отчего же солдаты не отвечали?».

Тимош украдкой глянул на книжную полку, — остался ли куприновский томик на месте? Да, вот он, пухленький, в рыхлой обложке. Левчук отлично запомнил всё, каждое словечко, у него превосходная память, особенно на книжные тексты.

— Ощущение массы в революции — это главное, — восклицает Левчук.

— Мы не на плац-параде, — угрюмо отзывается Павел, — я солдат, а не фельдфебель. Я сам — масса и уж никак не хуже вашего знаю, о чем думают сейчас рабочие люди.

Агнеса, не слушая Павла, осматривает комнату, она словно прикасается к каждой вещи и во взгляде ее что-то непривычное, детское.

Левчук встает, упирается локтем на спинку стула, это придает его жилистой фигуре еще более уверенный, устойчивый вид.

— Не следует всё же забывать вам, товарищ Павел, — Левчук усиленно нажимает на это «вам», — не следует забывать, что видные работники нашей организации стоят сейчас на позиции объединения! — отчеканивает он, ощущая свое превосходство, словно выговаривая провинившегося ученика.

— Вы только что говорили об офицере, потерявшем свою полуроту.

— Э, довольно! История рассудит лучше нас.