Олимпийский диск

Подошло самое оживленное время, вчерашний день бесследно исчез в толкотне новых людей. Такой, например, как Герен, мог в собственной тени укрыть целую дюжину Телесикратов.

Его обнаружили по следам на песке. Он появился в один из дней на рассвете, протиснулся через какую-то боковую калитку, которую, возможно, по невниманию сорвал с петель, и прогулялся по всем спортивным площадкам, до того как попасть к элленодикам. Сотион, спустя какое-то время выбежавший из жилого помещения, заметил следы огромных ступней, глубоко отпечатавшихся на земле. Стояло серое, туманное утро, под хмурым небом царила тишина, из гимнасия не доносилось ни звука. Тарентинец обошел несколько раз вокруг: ни души! Его охватил страх, детский ужас, который перехватывает дыхание, сковывает ноги. От этих следов, которые не принадлежали никому из атлетов и не могли, как ему казалось, принадлежать ни одному человеку, веяло чем-то грозным. "Геракл!" - никак не мог он свыкнуться с подобной мыслью и даже зажмурил глаза, поскольку этим воплем безумная догадка пронзила его мозг.

– Надо было меня видеть, надо было видеть, - рассказывал он, заходясь от смеха, - как я там застыл, ноги словно налились свинцом, а может, стали глиняными, застыл над этими следами, будто над пропастью. Говорю вам: над пропастью! У меня глаза вылезли из орбит, я готов был присягнуть, что только две ступни поместились на всем стадионе.

Его выручил Содам, который наметанным глазом торговца сразу определил, что следы, возможно, чуть больше ступни самого Геракла.

– А у нас, - сказал Филон из Тираса, в устье Буга, - показывают след стопы Геракла длиною в локоть.

Содам протестующе тряхнул головой:

– Все это сказки. Геракл был нормального роста. Нельзя верить всему, что рассказывают о нем в разных уголках мира. В Олимпии, а не в каком-то Тирасе измерил он стадион своей ступней и каждый может удостовериться, что она не многим больше моей или твоей.

– Но никому из нас не под силу совершить то, что совершил он, - пожал плечами Филон.

– Потому что никто из нас не является сыном бога, ни у кого за спиной не стоит Афина и ни у кого нет такой прекрасной души. Геракл был могучим, сильнее всякого представления о силе, Милон из Кротона - младенец в сравнении с ним, но одной силы недостаточно. Его душа не ведала тревог. Он мог решиться на любое дело, зная, что исполнит все, за что ни возьмется. Он обладал терпением и выносливостью, мог отправиться на край света, не думая о ночлеге и еде. Кому из нас под силу столь длительное, тоскливое одиночество, да еще в горах, в пустынях, в диких уголках, где на каждом шагу подстерегает опасность? Он никогда не думал об угрозах, о силе льва или великана, с которым сражался, думал только о самой схватке, о том, что она неизбежна и что необходимо победить.

Содам еще никогда так не говорил. Сквозь густую щетину на его щеках проступил румянец, вырвался внутренний огонь, это его пламенная и страстная душа, о существовании которой никто и не подозревал, внезапно прорвалась наружу из своего надежного укрытия. Его товарищи испытали неясное чувство растерянности, никто не знал, что значит этот взрыв: то ли искра божья затлела в нем в минуту неожиданного экстаза, озарив ему то, вокруг чего сосредоточились человеческие догадки, то ли обостренная искренность выплеснула наружу какое-то глубокое знание, порыв стремлений и немощи? Непроизвольно они отвели глаза в сторону, давая ему остыть. Только после длительного молчания Грил сказал:

– Однако эта ступня больше олимпийской!

Его слова прозвучали в полной тишине. Все были заняты оливковым маслом, и вот тут-то внезапно появился человек, который приковывал их внимание с раннего утра.

Его появление никого не разочаровало. Он оказался на голову выше самого рослого атлета, Евримена с острова Самос. Все казались щуплыми рядом с его фигурой - ляжками, грудью, плечами. Сплошь заросший черным волосом, он выглядел несколько диковато, с густой черной бородой и широкими дугами взъерошенных бровей. По коротко подстриженным волосам все поняли, что он участник состязаний. Первым поддел его Грил:

– Клянусь Зевсом, ты мог бы обсмолить свои волосы!

Герен поглядел на Грила с таким выражением в глазах, что непонятно было, удивлен он или сбит с толку. Наконец сквозь бороду прорвалось несколько скрипящих звуков, смысл которых поняли минуту спустя:

– По правилам этого не требуется.

– Быть красивым, лохматый, потребность более давняя, чем олимпийские правила!

Напрасно великан рассчитывал на чью-нибудь поддержку. Даже мальчикам его растерянное молчание придало смелости. Главк, заметив на его висках несколько седых волос, воскликнул:

– Чего это ты так поздно притащился сюда, дедушка?

А Грил добавил:

– Он отправился в путь еще в год Марафона, да дорога оказалась слишком дальней, вот и замешкался.

Действительно, Герен был из Навкратиса, что в устье Нила, все дружно смеялись, а он стоял не шелохнувшись, опустив голову с изрезанным глубокими морщинами лбом, словно был виноват в том, что пройденное им расстояние так велико. Наконец Сотион отвел его в сторону, добряк Сотион, хотя и он не лишил себя удовольствия назвать новичка "предком".

Давно не было такого многолюдного сборища атлетов. Словно бы все гимнасии распахнулись, как шлюзы, и стремительный поток юности хлынул в Элиду. В жилых помещениях не хватало мест, арендовали дома в городе и цены на них неслыханно возросли. Многие ночевали в палатках. Элленодики удвоили требовательность, только самые крепкие мускулы и самая хладнокровная ловкость способны были удержаться на спортивных площадках. У отчисленных не хватало мужества вернуться домой, они продолжали слоняться, размахивали гальтерами где-нибудь в углу, у стены, поднимали диски, замеряли дистанцию при метании копья, помогали другим присыпать тело песком или смывать грязь по вечерам, счастливые от одного того, что кто-то выкрикивал их имена, которые элленодики перестали называть. Им не долго удавалось утешаться жизнью теней, возраставшая скученность выбрасывала их за стены гимнасия.

И вот весь гимнасий пришел в движение.

Со стороны реки, улицей Молчания, от храма Артемиды Филомеракс, "отроколюбивой", движется группа атлетов. На головах у них сосуды с водой. Со двора гимнасия они сворачивают вправо и выходят на обширное, обнесенное оградой четырехугольное пространство. Их товарищи уже заняты делом. Рассыпавшись во все стороны, кирками долбят землю, выбирают камни, отбрасывая их в угол. Вскопанный грунт поливают водой до тех пор, пока он не превратится в густую грязь, в которой ноги увязают выше щиколотки. Грязь ослабляет удар при падении, но таит и ловушки для скользящих ступней, измазанные тела труднее ухватить.

Это мальфо или "мягкое поле", место для Панкратия. Панкратий соединяет в себе борьбу и кулачный бой. Допустимы любые захваты и приемы, почти нет такой части тела, по которой нельзя бить: самые различные средства удушение, выламывание пальцев на руках и ногах, теперь все это называется специальными терминами, подернутыми сединой давних традиций.

Панкратий истинно мужская борьба, борьба зрелых тел и душ. Никто не отважился бы явиться на "мягкое поле" в сомнительном возрасте, со слабой мускулатурой и подготовкой. Айпит, проводивший тренировки, почти не повышает голоса: если и прерывает борьбу, то лишь для того, чтобы сделать какое-то замечание либо подсказать тому, кто оказался в безвыходном положении, такую форму защиты, какую тот не использовал.

Но сегодня он изгнал из гимнасия двоих: одного элейца, другого, кажется, из Аргоса. Трудно предъявить им какие-либо конкретные обвинения, и любой волен думать об этом, что ему заблагорассудится. Возможно, он обнаружил у них какое-то проявление невоздержанности? Плотно сжатые рты, замутненный взгляд после удара? Можешь однако поверить Айпиту: он избавил тебя от опасного противника. Такой способен нанести удар ногой в пах, всунуть пальцы тебе в рот, в нос и даже выдавить глаз. Получит розгу в Олимпии? Слабое утешение, если грандиозный праздник завершится столь постыдным образом.