Оливер Лавинг

Чарли пожал плечами, похлопал себя по карманам в поисках жвачки.

«Я не говорю о тех событиях», – сказал он позже, когда, купаясь в доверительной атмосфере третьего стакана, Терренс задал прямой вопрос. Чарли готов был признать: отчасти это всего лишь уловка. Чтобы достоверно изображать скорбь, понял он, необходимо держать при себе самые жуткие подробности. Дать этим парням понять: чтобы попасть в (кавычки открываются) потаенные глубины его души (кавычки закрываются), нужно как следует постараться. И все же в эти глубины Чарли не впустил бы никого; первые дни после он запер в сундуке, который затем бросил в море. Однако же время от времени сундук пускал пузыри, которые всплывали в сознании Чарли. Безумные глаза матери, сидевшей напротив в конференц-зале больницы. Рука Мануэля Паса ложится на плечо Чарли и уводит его от телевизора, где показывают плачущих школьников. Дряблые руки других матерей стискивают Чарли в коридоре больницы. Глупое ковбойское лицо губернатора – тот сидит на корточках возле Чарли и говорит банальности.

Ничего из этого Терренсу он не рассказывал. Даже об Эдвине солгал. «Из собачьего приюта в Техасе», – сказал тогда Чарли, думая об истинном происхождении Эдвины: утро через несколько недель после, единственный раз, когда Ребекка Стерлинг пришла в больницу. Ребекка Стерлинг, девушка, которую он лишь раз видел в Зайенс-Пасчерз, девушка, ставшая для Чарли неким божеством, – ведь она прошла через этот ужас целая и невредимая. Ее появление в больнице казалось Чарли пророчеством; ему не пришло в голову спросить ее о случившемся. «Я подумала, что тебе пригодится друг, – сказала Ребекка, сунув в руки Чарли брыкающегося щенка. – Ее зовут Эдвина». – «Спасибо». – Чарли принял собаку рефлекторно, словно очередную охапку цветов, которые учителя и одноклассники Оливера все еще приносили в палату. Ма была в коридоре, занятая нескончаемыми телефонными переговорами со страховой компанией, а вернувшись, лишь недоуменно заморгала. «Щенок? – сказала Ма. – Теперь они принесли щенка». Чарли просто кивнул. Слишком много тогда было вопросов без ответов, и Лавингам оставалось просто принимать происходящее как есть.

Стоя на крыльце дома 347 по Четвертой Восточной улице, Чарли отправил Терренсу сообщение: «Хочешь повидаться? Я поблизости». Через минуту, не дождавшись ответа, Чарли написал: «Вообще-то я возле твоего дома. Надо поговорить».

Секунды тянулись, словно урок, который вело само время. Но Чарли был даже рад подождать здесь: под слепящим, таким обыденным и казенным светом фонаря возможная ужасная новость из голосовых сообщений Ма становилась всего лишь еще одним порождением его мнительности. Но хотя бы поговорить с Терренсом и предотвратить куда меньшую катастрофу он сможет.

Однако Терренс не нажал на кнопку домофона, чтобы впустить его. Через пять минут парень в одних пижамных штанах вышел из помеченной граффити двери: разговор обещал быть коротким.

– Я в жутком положении, Терренс. Говорю правду. Знаешь, я видел твою банковскую выписку. Ты ее оставил на столе, прости, но я видел.

Терренс, как ни странно, лишь ухмыльнулся в ответ на это признание. Чарли чувствовал, как приятель тщательно запоминает детали, чтобы позже рассказать кому-нибудь эту смешную историю.

– И я не так уж много прошу, – добавил Чарли. – Скажем, тысяч пять, и я смогу закончить. Я все верну, с процентами. Ты даже можешь быть со мной в доле, типа, получить часть прав на мою работу. Могу показать контракт, если хочешь.

– Ага, – сказал Терренс. – Твоя книга.

– Выслушай меня. Я ведь даже не рассказывал тебе, над чем работаю. Ты никогда не спрашивал.

– Так расскажи.

Чарли сжал губы, опустил взгляд на тротуар и выдал неуклюжий вариант заготовленной для журналистов речи. Говоря о своем детстве, Чарли редко бывал честен, но теперь он рассказал о почти настоящих стихах Оливера, об историях, которые они сочиняли вместе, о том, каким Оливер стал сейчас, о его параличе и безнадежном диагнозе. Откашлявшись, Чарли добавил:

– Какое-то время я не знал, как жить дальше, но потом мне стал ясен ответ: я должен рассказать нашу историю.

Но речь получилась не такой, как Чарли планировал. Он чувствовал, как уголки глаз пронзают слезы. Как объяснить Терренсу, что эта воображаемая книга – единственное, что осталось у него от брата, и что даже она теперь с каждым днем все больше ускользает от него? Что у него по-прежнему нет нормального плана или логической схемы, только смутная мальчишеская надежда как-то отыскать на этих страницах переправу и вернуться к Оливеру. Что этот литературный спиритический сеанс имел полностью противоположный эффект – чем больше Чарли писал, тем больше отдалялся от Оливера.

Терренс глядел на Чарли озадаченно – а может, с жалостью.

– Так сколько страниц ты написал? – спросил он.

– Знаешь, я чувствую такую бешеную энергию. Как будто во мне что-то растет и рвется наружу. Вот честно, я все это из себя вытрясу за три месяца. Ну максимум четыре. Или пять – с редактурой.

Чарли опустил глаза и увидел, что сжимает запястье Терренса.

– Понятно. А может, шесть или семь, – сказал Терренс. – Или, вполне вероятно, никогда.

– Пожалуйста.

Терренс попытался высвободить руку, но Чарли крепко держал ее потной хваткой.

– Мне очень жаль, правда. – Терренс покровительственно покачал головой. – Но пора взглянуть правде в глаза, Чарли. Ты сам во всем этом виноват, и я не вижу, зачем мне участвовать в устроенной тобой катастрофе.

– Думаешь, что я всего этого хотел?

– Все эти истории, которые ты рассказываешь… Все они немного… бабах! – Свободной рукой Терренс сделал жест, изображающий взрыв. – Но я понимаю. С тобой случилась по-настоящему жуткая вещь, и теперь тебе кажется, что жуткие вещи будут происходить с тобой постоянно. Это, видимо, какая-то паранойя, посттравматическое расстройство, да? Вот сейчас ты выдумал гангстера, который переломает тебе ноги.

Чарли редко случалось проводить с каким-либо мужчиной достаточно времени, чтобы позволить тому собрать необходимую информацию для вынесения столь суровой оценки; и теперь он внезапно резко затосковал по парню по имени Кристофер, с которым встречался несколько недель, – стройному, пылкому мужчине с ослепительными русыми волосами, уехавшему в Калексико бороться за права иммигрантов. И все же во время их романа Чарли скучал по другим, тем, кто был до него, и тосковал по мужчинам, которых еще не знал. Он называл это проклятием семьи Лавинг – гибельной верой в то, что любое место будет лучше нынешнего.

– Выдумал? – отозвался Чарли. – Хочешь познакомиться с Джимми Джордано – заходи ко мне.

– Никто тебя не тронет. – Терренс глубоко вдохнул. – Никто не захочет отправиться в тюрьму за каких-то пять тысяч долларов. Но я понимаю, тебе нужны страсти.

– Дело не только в арендной плате. Бедная Эдвина, ты не заметил? У нее проблема с дыханием. Вода в легких или что-то такое. А чтобы просто попасть к ветеринару, надо заплатить восемьдесят долларов.

– Бедный мопсик, – ответил Терренс. – Не повезло собачке с хозяином.

– Он умер, – сказал Чарли. – Мой брат умер. Вот чего я тебе не сказал.

– Что? Чарли… Когда?

– Сегодня. – Палец Чарли, судорожно дернувшись, коснулся подбородка. – Я только что узнал.

Терренс склонил голову набок, словно принюхиваясь к необычному запаху.

– Что ты такое говоришь…

Чарли не смог ответить. Возможно, ему просто требовалось услышать эти слова, чтобы подготовиться к ним в будущем, если это окажется правдой.

– Мне просто нужно было кому-нибудь рассказать, – сказал Чарли. – Тебе рассказать.