Оливер Лавинг

Уже и пироги исчезли с прилавков, и музыканты муниципального духового оркестра Блисса начали складывать свои инструменты, а картина Па все еще томилась, никем не востребованная. Брат дернул тебя и Ма за рукав и увлек вас за шатер. «Мы должны купить его картину, – сказал Чарли. – Должны!» Ма прикоснулась к его щеке. «Ты самый чудесный мальчик в мире», – произнесла она. Не желая отходить на второй план, ты ощупал карманы в поисках сэкономленных денег и предъявил маме двадцать четыре доллара. Чарли смог внести только шесть, а у Ма в сумочке нашлось еще восемьдесят пять. Стиснув в кулаке деньги, она намотала на палец кудрявую прядь.

«Ждите меня здесь», – бросила она, а когда вернулась пять минут спустя, то улыбалась так широко, что видны были даже задние пломбы.

«Смотрите внимательно». – Она указала на отца, к которому, протягивая руку вперед, приближался директор школы Дойл Диксон. Он показал Па смятую пачку купюр, и было видно, что тот с трудом сдержался, чтобы не броситься директору на шею. Вместо этого Па сунул деньги в карман, кивнул и передал директору свою картину.

«А теперь слушайте, – сказала Ма. – Дойл сам добавил остальное и пообещал мне, что о нашем с вами взносе он никогда и словом не обмолвится. Обещаете, что тоже будете молчать?»

«А ты…» – начал было Чарли, но в этот момент из толпы вынырнул отец, чуть ли не пританцовывая.

«Дойл купил эту чертову штуку, – сообщил Па. – Говорит, повесит ее в школе. Кажется, все оказалось не так плохо, как я опасался».

«А что я тебе говорила! – воскликнула Ма, подавляя ухмылку. – Она очень красивая».

Однако эта сделка не особенно придала отцу уверенности в себе.

«Родовые муки» – так Па называл долгие часы работы в мастерской, но каков был результат всех этих страданий? Большинство картин он сжигал вместе с мусором в костре.

«Слышали о художественных инсталляциях? – любил шутить Па. – Ну а я устраиваю художественные кремации». Новых его работ ты не видел уже давно.

И вот ты направлялся в мастерскую Па – вместе с Ребеккой Стерлинг!

В своих легких плетеных сандалиях отец зашагал вперед, в пустынную ночь, указывая путь скорбному, угрюмому шествию. Под твоими ногами простиралась жесткая каменистая земля, где-то в воздухе подавали сигналы невидимые летучие мыши. Ты позволял своим родным вести тебя, точно слепого; кровь у тебя в носу начинала сворачиваться.

В сарае ты устроился на усеянном пятнами диване, а Па зажег две лампы на камфорном масле. И хотя ты чувствовал в своих ноздрях струйки крови, тебе было невыносимо держать голову запрокинутой и не смотреть на это странное зрелище. Последние картины отца, расставленные посреди пепельниц, полных окурков, и бутылок из-под виски «Джордж Дикель», к твоему сожалению, разочаровывали. Тебе показалось, что это всего лишь продолжение все того же художественного воровства.

Ребекка, однако, двинулась прямиком к холстам и замерла, словно молчаливо приветствуя каждый из них. Прижав к губам кисть, Па с тревогой наблюдал за ней.

– Написано грубовато, конечно, – произнес он наконец. – Я знаю. С кистями беда, и я думаю…

– Нет, – сказала Ребекка плотному лазурному небу, расположенному в нескольких дюймах от ее лица. – Они прекрасны.

– Правда? – Па смотрел, как затылок девушки медленно опускается в кивке.

– Это что, мы? – спросил Чарли.

Брат заметил нечто, ускользнувшее от твоего внимания. На самой кромке каждого полотна – под взвихренными узорами вангоговского звездного неба, на краю пульсирующего поля резких цветовых пятен, посреди яростных абстрактных полос и мазков – безошибочно угадывались четыре фигуры: твои родители, твой брат и ты сам.

– Это серия картин, – пояснил отец. – По крайней мере, так я это задумал. Она основана как раз на том, о чем я вам сегодня рассказывал – про мультивселенные. Если и правда существуют другие вселенные, где-то должна быть целая вселенная, заключенная в картинах Винсента Ван Гога, правда ведь? Еще одна в Мунке. И в Кандинском. А потом я подумал: каково было бы жить в таких мирах?

Тогда это космологическое объяснение отцовских подражательных картин показалось тебе надуманным, сентиментальным, немного пьяным. В целом эта идея напоминала истории, которые вы с братом в детстве рассказывали друг другу: о потаенных переходах, порталах в иные миры, погребенные под землей, – фантазии, которые вы оба давно переросли. Картины вызывали у тебя чувство неловкости за отца. Ты видел, что в этой так называемой серии Па соединил две главнейшие неудачи своей жизни: узость своего нереализованного творческого воображения и все более молчаливые отношения со своей семьей на этой планете. Это казалось немного жалким: Па создавал все эти вселенные для своих родных, в то время как куда проще было бы всего лишь разговаривать с вами в реальной жизни.

– Но если существуют другие вселенные, то где они находятся? – Брат всегда был более доверчивым, более жизнерадостным мальчиком, его не мучили темные сомнения. – И как туда попасть?

– Не знаю я, – хмуро бросил отец, словно этот вопрос давно его терзал. – Возможно, через черную дыру.

– Черную дыру? – удивился Чарли. – Я думал, там просто сплошная темень.

– Точно этого никто не знает. Возможно, там чернота, а может, портал в другую вселенную. С этими черными дырами, как я читал, такая штука: наука про них толком ничего сказать не может. Приблизиться к ним, чтобы рассмотреть получше, нельзя – гравитация разорвет на части.

Меньше трех месяцев спустя в Западном Техасе раскроется черная дыра, и ты обнаружишь, что в наивной космологии отца все же была толика истины. Его теория была верна в той части, где речь шла о черной дыре, что растворит землю у тебя под ногами ночью пятнадцатого ноября; ты начнешь прозревать правду – о Ребекке, о своей роли в ужасах той ночи, – только утратив способность выразить ее. Сквозь тебя прорвется страшная яркая вспышка. И страшна она будет потому, что никакой боли ты не почувствуешь.

Дрожащий луч света скользил по густым мазкам папиных импрессионистских мультивселенных: фонарик дрожал в его пропитых руках.

– Вообще, – сказал ты, – Ребекка права: очень красивые картины.

Па широко улыбнулся, и ты тоже улыбался. Может быть, думал ты, тебе не надо было делиться с Ребеккой вашими несчастьями, может быть, ей не нужны были еще и ваши грустные истории. Может быть, ее к вам привела надежда увидеть счастливую семью? Завтра же, решил ты, ты наконец выдашь секрет той картины Па со школьным зданием. Какое бы разочарование у тебя ни вызывали его последние творения, ты с удовольствием представлял, как расскажешь Ребекке эту историю: как вы втроем прятались за ярмарочным шатром, как собирали свои скудные сбережения, стремясь переписать конец этого дня, сделав его счастливым для отца.

О, конечно, как просто пожалеть этого паренька – мальчика, который все еще чувствует чудесное прикосновение рук и готовится рассказать свою лучшую историю о том, что делало его семью настоящей семьей. Мальчика, обреченного на будущее, которое он никогда бы не смог предугадать. И все же, возможно, в тот вечер ты уже начинал репетировать свою роль в этой истории? Скоро должна была раскрыться черная дыра, и тебе суждено было упасть в нее, а твоей семье – остаться на краю. И как после всего этого юношеского эпоса – фэнтези, научной фантастики, постапокалиптических миров и прочих столь любимых тобой небылиц, да еще и после рассказов Па о параллельных вселенных – как не поверить, что твое собственное нездешнее коматозное повествование действительно было предсказано? Как иначе объяснить невообразимые страдания, выпавшие на долю тебе и твоей семье, мифологические трансформации, которые тебе пришлось претерпеть? Больше того: как не поверить в твою избранность?