Ома Дзидай

Я судорожно дрыгался в замешательстве, когда меня окатили обжигающе холодной водой. Горло давилось глотками сырого и тягучего воздуха. Замедленное сном кровообращение перестало греть и забегало по жилам с бешеной скоростью, возвращая к жизни, предупреждая об опасности.

Вставший перед глазами самурай, держа ведро наперевес, ни о чём не говорил. Полупрозрачный, мерцающий и серый, как и всё вокруг, воин напоминал призрака. Здесь пролегала грань сна и действительности.

На щёки легли жгучие отпечатки его ладоней, отрезвив окончательно. Такое обращение по-прежнему не поддавалось исчерпывающему объяснению.

Самураю Коногава достаточно было открыть рот, чтобы смятение исчезло:

– Проснись и пой, предатель. Казнь грядет.

Ни малейшего проявления уважения. Просто «предатель». Сознание зацепилось за это слово, как скалолаз за спасительный уступ над пропастью.

Я вспомнил себя. Как и всё сопутствующее.

Язык облепила гнетущая жажда испить хоть каплю воды. Голод кувыркнулся в чреве, запоздало пробудившись. Внутренности свело.

Изодранная в клочья картина собралась, словно время оборотилось вспять. Мой тяжкий путь ползком до места казни, где я убью себя, продолжился.

Приходя в чувства, я молчаливо смотрел сквозь врага передо мной. Однако никто и не ждал, что я буду говорить.

Приспешник сёгуна раздвоился в глазах, потом – ещё. И так, пока меня не окружил целый отряд надзирателей, друг на друга похожих, как близнецы.

Визг вакидзаси: один из них срезал путы, уберегавшие от падения. Два других заблаговременно подошли поближе и, когда почва потянула меня на себя, взвалили вес ослабленного тела на свои плечи.

– Р-раз – и-и взяли!

Пальцы с выдранными ногтями раскраснелись и набухли, напоминая две большие шишки. В них явно попала зараза. Мне помогали идти. Но каждый шаг отдавался неописуемой, тарабанящей болью, заставляя трястись всё тело.

Хотелось кричать, но сил разомкнуть губы и дать волю голосу не доставало.

Дабы отвлечься, я лихорадочно оглядывался, почти ничего перед собой не видя.

Дзунпея рядом не было. Даймё давно разошлись по особнякам в ожидании сэппуку и очередных военных советов. То же самое – тэнно и кугэ – были и испарились.

Самураи, неразговорчивые и угрюмые, протащили меня через всю крепость на самый нижний уровень. К повозке с железной звериной клеткой у главных ворот, что стояли открытыми.

Оттуда я заметил змеевидный каменный мост, который опоясывал холм, державший на себе неприступный оплот Коногава.

Буйная пора Сэнгоку Дзидай по нескольку раз обратила в развалины именитые твердыни Мэйнана. Пожары войны полыхали в Мисаке, Ходэ, Кирое[1], Фурано и даже в Гёто под самым носом у тэнно. Правители ханов сменяли друг друга.

Один Коногава, однажды завоевав землю Омаского залива, сумел удержать бразды правления. Какие бы военачальники ни пытались взять будущую столицу силой или измором, не сумели. При вторжении в город медвежий капкан смыкал челюсти.

Неся потери тысячами, захватчики грабили Ому, вырезали население и испепеляли здания. Чтобы одолеть Дзунпея, этого не было достаточно – следовало уничтожить замок, не оставив и камня на камне. Тут каждый и запинался, погибая у подножий моста. Их встречали потоки кипящей смолы, ливни стрел, бешеные валуны и рой всадников.

Кто знает, как бы выглядела наша летопись, будь сёгун глупее…

В клетку впихнули чуть ли не пинками. Дверцу закрыли на ключ. Самураи двинулись к конюшням разбирать лошадей.

Двое остались, карабкаясь на козлы. Стали обсуждать близящийся праздник. Что ж, кому – народные гуляния, кому – самоубийство. Подчерпнуть полезные сведения я не сумел и потому не слушал. Просто уселся в уголке, прислонившись к прутьям спиной.

Я ждал, когда мы поедем через весь город на восток, к дальнему из шести холмов – в Великаньи Дубы.

Конный отряд шёл по столице медленно, тесня повозку стенками. Всадники оглядывали улицы, опасаясь, что на них нападут. Страхи были понятны, однако обстановка оставалась мирной.

Город уже проснулся. Его разношёрстные обитатели заполонили дороги, пускай дождь грозился начаться в любой миг: спешили в гости, купить подарки родным, готовились к вечернему запуску минолийских огней[2]. Стража разошлась по местам, следя за общественным порядком и отпугивая мелких преступников.

Низведённый до диковинной зверушки, заключённый притягивал взгляды. Но никто не задавался вопросом, кого это везут и куда. Расступаясь, они просто удивлялись, что в столь радостный день кого-то казнят. Что с них взять?

Как бы я ни выглядел, всем одинаково безразлично. Не их это дело. Злой рок обошёл стороной – лишь это важно. Жаль, ненадолго.

Коротая время, я размышлял о будущем и вглядывался в лица пешеходов. Прогуливались влюблённые парочки, семьи с детьми. Уличные торговцы зазывали народ. Ни одного знакомого лица.

Самочувствие сыграло злую шутку. Заглядывая в очередной переулок, я вздрогнул. На миг показалось, будто я увидел двух моих сыновей и ронина-полукровку. Они жались к стене постоялого двора. Моргнул – пропали…

Улицы потонули в раскидистой тени того самого холма…

В незапамятные времена Мэйнан принадлежал коренным племенам варваров-исполинов – великанов, питавшихся плотью. Не брезговали они и мясом наших предков, как только те прибыли из-за моря.

Сейчас уже мало что напоминает о тех дремучих веках. Всякий признак их присутствия стёрт, как чужеродный. Кости великанов тысячи лет опускаются ниже и ниже к недрам земли. Всё, что осталось с поры, когда даже деревья были большими, – это рощица великаньих дубов.

Высокие и толстые, они росли, когда на островах ещё царило вечное лето. Их крепкая древесина прекрасно служила строителям при возведении целых городов и деревень, запасая их жителей дровами. Такие здания остались и по сей день, хотя мало кто задумывается об этом.

Последних деревьев древности, которые никто не срубил, таки коснулась рука низкорослого завоевателя. Ещё в бытность прежних правителей Омы роща на этом холме нашла своё применение для человеческих нужд. Оно стало местом казней, своего рода обрядовым храмом смерти.