Омытые кровью

Только я погрузился в бумаги, которых оказалось сегодня особенно много, как затренькал внутренний военный телефон, и с поста сообщили, что меня желает видеть какой-то настырный гражданин. Нет, фамилии и имени моих он не назвал, но внешность описал очень точно.

Я спустился с крыльца и увидел рослого бугая, топчущегося перед отделом. Узнал его, и в груди заныло. Ну только этой пьяни не хватало сейчас. Это был тот самый идиот, который приставал к медсестричке в больнице.

Увидев меня, он пошел на сближение, и я смог рассмотреть его во всех подробностях при свете дня. Ну что ж, высок, плечист, смугл, по виду лет двадцать пять, в вышитой рубахе и лихо заломленном картузе. И настолько хорош он был своей какой-то нахальной цыганской привлекательностью, что мне тут же захотелось еще раз засветить ему кулаком в подбородок.

– Чего надо? – недружелюбно спросил я, напрягаясь, готовый к любому развитию событий.

Что его сюда принесло, спрашивается? Жаловаться пришел на меня или дальше конфликт продолжать? Конечно, вытаскивать с рабочего места уполномоченного ОГПУ, чтобы учинить ему разбирательство с мордобоем, пальбой или ножевыми ранениями – это слишком. С другой стороны, по практике своей я убедился, что предела человеческой глупости, наглости и самоуверенности просто не существует. Что у таких баранов в голове – предсказать трудно.

И представление не замедлило начаться. Хулиганствующий субъект, подойдя ко мне, вдруг вздохнул поглубже да рухнул на колени.

– Не губи! Пьяный был! – заголосил он.

– Ты чего творишь? – изумился я. Поборол в себе порыв тут же кинуться к нему и поднять его на ноги. Так можно и финку в живот получить – черт знает, что он задумал.

– Не погуби, начальник! Не погуби!

Я с ужасом подумал, что он сейчас начнет биться лбом о брусчатку, как в церкви, и гаркнул:

– А ну встать!

Да, сейчас не те времена, чтобы на коленях ползать. Теперь даже к стенке стоя ставят.

– Пьяный был, – поднявшись, отряхнувшись и потупив взор, голосил парень. Глаза он упорно прятал в пол. – А пьяному его язык не принадлежит. Сам болтается. А так и советскую власть, и ОГПУ я люблю. Они трудовому человеку как родные.

Так вот оно какое, признание народное. Похоже, меня в городе уже боятся.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Хватовы мы. Артем Александрович. С кооперации. Тоже, можно сказать, власти нашей служу.

– Ладно, живи. Авансом. По средам я людей не расстреливаю, – сказал я, гордо выпятив грудь, ощущая себя сейчас величественным. – Будешь еще советскую власть костерить, или медсестра на тебя пожалуется – ну тогда не взыщи. Все припомню.

– Я понял. Не повторю.

А у меня вдруг возникло неприятное ощущение. И чего я, как павлин, хвост распушил? Вроде и порядок навел, и сатисфакцию получил. А все равно честнее – просто зарядить по-мужски в ухо. Тут же получается – я еще и власть свою использую. Впрочем, никуда теперь от этого не деться. Власть у меня есть, и она всегда со мной. Надо просто не кичиться ей. И не наслаждаться. И не злоупотреблять. Хотя нам еще преподаватель на курсах говорил – эта самая власть такая зараза, с ней справиться в душе тяжело. Оглянуться не успеешь, а ты уже и не коммунист, а такой сатрап мелкого розлива, и сам не замечаешь этого.

Я махнул рукой. Мол, ступай.

Хватов поднял глаза. Быстро так взглянул. Мимолетно, все еще угодливо улыбаясь. Но глаза… Видел я такие глаза. Они обычно бывают у людей, которые твердо решили тебя убить…

Глава 12

Я наконец добрался до главврача больницы Ивана Афанасьевича Крутицына. Тот оказался милейшим человеком, с мягкими интеллигентными манерами, сухощавый, уже в возрасте, с бородкой клинышком и добрыми глазами. Типичный земский врач, чем-то похожий на Чехова. Принял он меня без предубеждения, которое нередко встречается, особенно у людей старого разлива, по отношению к представителям наших органов. Ну это у таких людей профессиональное – видеть в каждом в первую очередь пациента, а уже потом большого начальника или маленького крестьянина-единоличника.

Конец ознакомительного фрагмента.