Операция "ГОРБИ"

— Держись за меня. Пойдем.

На перекрестке — микроавтобус-«фольксваген» со спутниковой «тарелкой». Возле «фольксвагена» два парня в тяжелых жилетах стоят, курят. Удача.

— Ребята, надо помочь раненому…

Они презрительно кривят губы.

— Мы при исполнении. Извини… Нам надо срочно — в Останкино. Делать сюжет, под эфир. А что с ребенком?

— Не важно. Есть поблизости какая-нибудь больница?

— Кажется, детская республиканская. РДКБ.

— Есть у вас на машине спецсигнал?

— Мигалка-то? Откуда? Мы же не правительство.

— Жаль. Зато у меня есть ксива.

— Военный? Ого! Ваши сейчас берут власть!

— Не мели чушь. При чем тут наши — ваши… Человека спасать надо.

В РДКБ их не ждали. Рабочий день закончился. Заспанный охранник удивленно кивнул на проходную — ладно уж, проходите. Администратор, пожилая женщина в темном платке, недовольно ворчит:

— Вам нужен травмопункт, а не специализированная больница!

— С ушибами и переломами в больнице врачи справляться не умеют?

— У нас другая специализация. Онкология, гематология, иммунология… Нашли время ломать кости! Слышали, что в стране делается? Говорят, гражданская война…

— Война войной, а ребенку плохо…

— Это не наш профиль! Вы пришли в РДКБ, а не в «Склиф»…

— Впервые вижу врача без души и сердца!

— Хорошо. Я вызову дежурного врача. Подождите. И побойтесь Бога! Тут дети лежат со всего Союза. Это больница смертников. Черта последней надежды. Онкология, гематология… Переливание крови. Химиотерапия. Бесконечные операции. И похороны. И за каждого пациента переживаешь, как за родного. А он все равно умирает. Если бы не больничный храм, не знаю, как все это выдержать…

— У больницы есть храм?

— Э, я вижу, вы в самом деле не знаете, куда пришли.

— Просите меня бога ради…

— Да что уж там… Бог простит. Если хотите, я вам, конечно, покажу наш храм больничный… Сейчас как раз служба начнется.

— Если это удобно…

— Удобно. Только не шумите! Вот и дежурный врач подошел. Идите за мной.

Просторное помещение. Амфитеатром вверх уходят ряды ступенек. Когда-то на этой «горке» стояли синие киношные кресла. Теперь их все убрали. И там где был кинотеатр — храм, освященный отцом Александром Менем. Лишь кое-где валяются мягкие поролоновые сиденья в темно-синей кожаной обшивке. И на этой горке… Нет, это не люди. И не дети. Это существа с иной планеты. С лысыми от химиотерапии головами, с огромными, полными страха и отчаяния глазами. На костылях, в медицинских бахилах… И все они были обречены. Одни раньше — другие позже… Медицина не научилась еще лечить такую страшную болезнь, как рак. И офицер Чижов понял, что все они тихо и неслышно уйдут один за другим в мир иной… и никакие молитвы тут не помогут.

Теперь ему все страдания, пережитые в кабульском пыльном госпитале, показались просто лихим военным приключением. Воистину все познается в сравнении.

Никаких икон на стенах необычного храма. Лишь рисунки этих, обреченных на медленное умирание, детей. Маленькие пациенты рисовали родителей и самих себя, сказочных героев и святых — в их детском воображении сказка смешалась с реальностью…

Слева и справа от странного, недорогого иконостаса горят свечи. От их желтоватого мерцающего пламени воздух кажется тоже мерцающим, дрожащим.

Молодой священник с орлиным носом и длинными черными волосами, стриженными «под Гоголя», в тонких золотых очках и черной сутане, монотонно читает молитву, помахивая кадилом на длинных цепях, как маятником. Сизоватый дым сочится из кадила, и от этого дыма щекочет в носу и кружится голова. Все вокруг призрачно.

Наверху «амфитеатра» — несколько женских фигур. Все головы прихожанок странной церкви — под темными платками. Платья в пол скрывают фигуры. На ногах всех женщин — мягкие тапочки. Каждый шаг неуклюж и нелеп. И лишь одна женская фигура — в светлом платье и светлом же шелковом платке с красными розами на серебристом фоне. Знакомое лицо… Ожившая тень прошлого. Нет, это всего лишь бред воспаленного мозга!

— Мы молимся сейчас за всех наших братьев и сестер и во имя мира. Русская православная церковь всегда была против войн. Мы верим, что Бог услышит наши молитвы… И в нашей стране наступит спокойствие, — добавляет от себя к молитве священник со стрижкой «под Гоголя».

Молитва подошла к концу. Свечи догорают. Больные дети начали спускаться со странного амфитеатра больничного храма, направляясь к выходу.

Чижов тоже хотел было направиться вслед за ними, но какая-то невидимая сила остановила его и удержала возле выхода.

«Не может быть, — шумело в ушах Чижова. — Не может быть! Такое до боли знакомое лицо. Нет, это всего лишь нелепый призрак прошлого! Бред разыгравшегося воображения!»

Он сел на синее дерматиновое кресло. Кровь стучала в висках. Сердце бешено колотилось. Он боялся поворачивать голову в сторону прихожанок.

На миг ему показалось, что перед ним разворачивается гигантская пантомима и он в этом невиданном театре одновременно сам и зритель, и участник. Пьеса с неведомым смыслом.

Призрачная жизнь! Он слишком много в ней думал лишь о спасении своего бренного тела. Он думал об этом в кабульском госпитале. И затем, вернувшись инвалидом домой. И в Кургане, когда гениальные хирурги пытались вновь вернуть ему человеческий облик, он тоже думал лишь о спасении своего тела.

Все последние месяцы своего бытия он думал лишь, как научиться ходить по земле заново. Примитивный инстинкт самосохранения. Тот самый инстинкт, что отсекает все иные мысли на тонущем корабле, когда думаешь только об одном — о спасении своего тела.

Но с этого момента, с этого странного знакомства с больничным храмом РДКБ, бытие обрело для него новые краски. Жизнь раскрылась перед ним по-новому, и теперь он обрел новое будущее, а быть может, и новое прошлое. И обнажилось то прошлое, что убивает надежнее афганской пули, если не сумеешь его зачеркнуть, выдрать с корнем, как болезненный осколок снаряда, и выбросить из памяти.

«Я понял внезапно, — сказал сам себе Чижов, — что та корка льда, что успела затянуть мою душевную рану, после разрыва с Ирис Волгиной еще слишком тонка. Ее образ так и не удалось до конца вытравить из памяти. И по этому тонкому льду еще не уснувших чувств слишком опасно ходить, ибо лед может треснуть и проломиться, и тогда ты навсегда погрузишься и утонешь в ледяной пучине.

Но смогу ли я начать жизнь во второй раз? И не будет ли это предательством — по отношению к самому себе и к человеку, который был мне когда-то дорог?» И тут ему на ум пришли строки, заставившие невольно усмехнуться:

И ничто души не потревожит,И ничто ее не бросит в дрожь,— Кто любил, тот уж любить не сможет,Кто сгорел — того не подожжешь… [6]

— А я сразу узнала тебя, — сказала Ирис, как будто она только и ждала Чижова здесь, в храме, и будто именно в этот день и час условилась с ним встретиться. — Сначала я было удивилась, не поверила своим глазам, но потом пригляделась… Какими судьбами?

6

Сергей Есенин. «Ты меня не любишь, не жалеешь».