Чтение онлайн

ЖАНРЫ

Шрифт:

Когда смотрели последнюю комнату, хозяин задал свои вопросы. – А вы один или с семьей?

– Один, – ответил Стерн. – В Москве слишком жарко. Вот я и решил…

– Это хорошо, что вы один, – обрадовался Василич. – А то не люблю я этого шума. Бабы бегают, дети орут. Сопли, понос, золотуха… Кстати, одному и дешевле. Если бы вы с семьей – дороже получилось. Выбирайте любую комнату. Можете хоть две занять. Я-то сплю на веранде.

Стерн решил, что дом ему подходит. Конечно, это далеко не «Хилтон», но жить можно. За сегодняшнее утро это уже пятый адрес, по которому побывал Стерн. Пожалуй, это лучший вариант из тех, что довелось увидеть.

– Хорошо, остаюсь, – сказал он.

Стерн выбрал изолированную комнату окнами на калитку. Дверь запирается на врезной замок. Обстановка почти спартанская. Железная кровать с хромированной спинкой, крашенный под дуб фанерный шкаф с раздвижными дверцами, обеденный стол на рахитичных ножках. На столе большая банка с позеленевшей водой, в которой со дня на день непременно расплодятся головастики. Цветные застиранные занавесочки на окнах,

над кроватью репродукция картины «Княжа Тараканова», пришпиленная кнопками к доскам стены. – Благодать. Мечта вольного переводчика. Стерн поставил на пол большую спортивную сумку, задвинул ее ногой под кровать.

– Я работаю переводчиком, в основном сижу дома, – объяснил он. – Копаюсь с техническими текстами. Один-два раза в неделю езжу в свою контору отвезти готовую работу, взять новые бумаги.

– А, вон оно как…

Василич округлил глаза, покачал головой. Возможно, хозяина удивило то, что на свете существует такая работа, где нужно бывать не каждый день, а всего-то пару раз в неделю. А денег платят столько, что на летом можно дачу снимать.

– Значит, хорошо замолачиваете? – облизнулся Василич.

– Таким людям как я зарплату не платят, – терпеливо объяснил Стерн. – Зарплату в привычном смысле слова. Но если работа сделана хорошо, на совесть, я получаю премиальные, очень приличные. И еще надбавку. За вредность.

Василич кивнул, хотя плохо понимал, о какой вредности и каких премиальных шла речь. – Главное, я жилец тихий, аккуратный. У вас со мной проблем не будет.

– Хочется надеяться, – сурово кивнул хозяин и добавил. – Я ведь тут совсем один. Прежде работал в аэропорту «Быково», на грузовом терминале. Но оттуда турнули по сокращению, а другой работы нет. Жен жены у меня нет. А сын геолог. Завербовался в экспедицию на Урал. Скучно одному-то.

– Понятно.

Стерн скинул пиджак, повесил его на спинку стула.

– А как по этой части? – Василич щелкнул себя пальцем по горлу.

– Только по праздникам.

Хозяин выглядел разочарованным. Видимо, в его тихой обособленной жизни недоставало не только аккуратного жильца, но и доброго собутыльника.

– Короче, двести пятьдесят долларов в месяц, – объявил цену Василич. – Дешевле здесь в поселке вы все равно не найдете. Оплата вперед.

Стерн посмотрел в лицо хозяина. Когда дошло до денежного счета Василич преобразился из романтического дачника в сурового хозяина: губы плотно стиснуты, седые брови сошлись на переносье, глаза прищурены. Ясное дело, торговаться не имеет смысла. Этот не сбросит ни гроша.

– Договорились.

Стерн достал бумажник и отсчитал деньги.

Глава восьмая

Подмосковье, Малаховка. 29 июля.

На новом месте Стерну не спалось. Ночь выдалась ясной и светлой, наполненной звуками и невидимым движением. Ночь как ночь. Она всегда таинственна и коварна, как улыбка китайца.

На темно синее звездное небо вползла луна, круглая, как прожектор, и залила дачный поселок тревожным светом. На траве отпечатались черные ломаные тени сосен, прозрачная листва берез беспокойно зашумела в вышине. За сплошным забором зажгли фонари, издалека долетал лай собак, крики пригородных электричек и дальних поездов. Стерн ворочался на железной кровати, и все никак не мог найти удобную позу. Над ухом жужжал бессонный комар, в комнате было душно и сыро. Василич на веранде включал и выключал радио, гремел бутылками, двигал с места на место что-то тяжелое. В конце дня он зашел в комнату нового жильца, предложив ему отметить прописку в Малаховке. Стерн сунул хозяину денег, Василич исчез часа на полтора, хотя до ближайшего магазина рукой подать. Вернулся уже во хмелю с сумкой, в которой что-то плескалось и звенело. Сели на веранде, Стерн опрокинул несколько рюмок водки, встал и ушел к себе, сославшись на усталость и головную боль. Василич, расстроенный тем, что компания так быстро развалилась, сидел за столом, понурив голову, и гасил бычки в стакане с пивом. Не привыкший отдуваться за двоих, он заснул прямо за столом. Ровно в полночь пробудился, включил радио и продолжил возлияния.

Стерн лежал на спине и слушал далекие гудки поездов. Он ни о чем не жалел, ничего не хотел и ничего просил у бога. Разве что немного удачи. Он вспомнил тот день и час, когда началась эта история. Вспоминал прошлую весну, слякотный мартовский вечер.

* * *

Зураб Лагадзе на своем «Мерседесе» привез Стерна к серому двухэтажному зданию на дальней окраине Варшавы. За рулем сидел какой-то молчаливый громила с бритой башкой черной бородищей до груди. Автомобиль остановился перед высоким крыльцом, облицованным серым камнем. На стене возле дубовой двухстворчатой двери табличка в золоченой рамочке и надпись на английском и польском языках: "Благотворительный гуманитарный фонд «Приют милосердия». Под надписью какой-то невразумительный символ: человеческое сердце на фоне раскрытой книги.

Стерн уже хотел открыть заднюю дверцу, но сидевший рядом Зураб тронул его за рукав: «Подожди». Лагадзе молчал минуту, наконец, сказал: «Сейчас ты познакомишься с тем самым русским. Он может показаться тебе немного странным. Но это лишь первое впечатление. На самом деле он вполне вменяемый адекватный человек. Толковый специалист. Настоящая находка для нас». Стерн знал о Зурабе не так уж много. В последнее время Зураб не носил усов или бороды, коротко стригся и одевался в самых дорогих магазинах по европейской моде. От него пахло одеколоном, дорогим виски и табаком «рагуста». Его красивое точеное лицо, пожалуй, не могло оставить равнодушной

женщин, но дело портили крупные глубокие оспины на щеках и подбородке. Окончив один из московских вузов, Зураб продолжил образование в Гарварде. Теперь он жил в Польше, в Турции, в Швейцарии, переезжая из страны в страну. Мог свободно объясняться на трех иностранных языках. Очень грамотно, внятно излагал свои и чужие идеи, старался пользоваться простыми словами. Не строил сложных предложений, чтобы смысл его речи доходил до самого тупого замороченного собеседника. Мог подолгу разжевывать мысль, облекая в различные словесные формы одно и тоже понятие. Как и многие люди, делавшие большие деньги на чужой крови и чужих страданиях, Зураб был человеком набожным и суеверным. «Сегодня ты узнаешь о предстоящем деле, – сказал Зураб. – Значит, пути к отступлению для тебя уже не будет. Понимаешь? Поэтому сделай выбор сейчас. Еще можно сказать „нет“. Если сомневаешься в себе, если в чем-то не уверен, лучше откажись». Стерн выдержал паузу. Не потому что в эту минуту он о чем-то мучительно раздумывал, делал внутренний выбор или терзался сомнениями, нет. Просто здесь, в этой компании, среди этих людей, так положено, так принято. Это вроде традиции: сначала помолчать минуту и только потом что-то провякать. "Я уже сказал «да», – ответил Стерн. – Я сделаю любое дело. Если сумма гонорара больше не подлежит обсуждению, я говорю «да». Стерн распахнул дверцу и вылез из машины. Поднявшись на крыльцо, он столкнулся с паном Ежи Цыбульским, человеком средних лет с худым аскетичным лицом. Цыбульский носил очки в железной оправе, одевался во все черное и напоминал католического священника из небогатого прихода. Днем в «Приюте милосердия» печатали и рассылали какие-то письма и петиции. Собирали пожертвования для кавказских беженцев, временно проживающих на территориях сопредельных государств или в самой России. Цыбулльский вел дела «Приюта милосердия», руководил всей этой мышиной возней. Сюда приносили и присылали подержанные носильные вещи, одеяла, палатки, консервы. Выходцы с Кавказа, осевшие в Европе, время от времени делали денежные перечисления в гуманитарный фонд. Правда, тех денег едва хватало, чтобы начислять зарплату секретарше пана Цыбульского и его помощникам. Вещи, собранные в помощь беженцам, так и не покинули пределов гуманитарной миссии. Сваленные в одном из подвальных помещений, они гнили от сырости и покрывались плесенью. Все это добро время от времени вывозили грузовиками на городскую свалку. Но в последнее время муниципальное транспортное агентство повысило расценки на вывоз мусора. И скуповатый Пан Цыбульский все никак не мог сторговаться с местными властями. Он упорно искал частных подрядчиков, готовых за умеренную плату забирать и утилизировать негодные тряпки и порченые продукты.

Ночью в гуманитарной миссии начиналась другая жизнь… Цыбульский открыл дверь, пропустил Стерна и Зураба в помещение, запер входную дверь. Прошагав по бесконечному пустому коридору, они вместе спустились по винтовой лестнице в подвал, в сырую плохо освещенную комнату, приспособленную под кинозал. Два ряда вытертых кресел, обитых плюшем, на стене простыня, заменяющая экран. На высоком столике возле входной двери демонстрационный аппарат, загруженный цветными слайдами. В нос ударял запах дешевых крепких сигарет, хлорки и общественной уборной. При появлении гостей из кресла поднялся высокий сутулый человек в сером немодном костюме. Человек припадал на левую ногу и опирался на палку. Высокие лобные залысины, седые волосы, глубоко запрятанные бесцветные глаза. «Евгений Дмитриевич Людович, профессор», – представил незнакомца Зураб. Не выпуская изо рта сигарету, Людович протянул руку Стерну. Пожатие оказалось неожиданно крепким. Лагадзе и Стерн, не снимая верхней одежды, уселись в первом ряду. Людович отставил в сторону палку, вышел к экрану, раздвинул металлическую указку. Цыбульский встал у демонстрационного аппарата.

* * *

Стерн увидел панораму какого-то города: улица, оживленное движение. Машины, трамваи, пешеходы… «Я буду краток, – пообещал Людович и направил указку на экран. – Перед вами старинный город Пермь. Предуралье. Население миллион человек. Это не просто российская глубинка, где выращивают скот, делают сыр и колбасу. Это уникальный город, здесь сосредоточены крупные предприятия, аналогов которым в России нет. Это кузница российской оборонки. Я долго жил и работал в Перми, имел допуск на многие секретные объекты. Поэтому вещи, о которых говорю, знакомы мне досконально». Стерн сидел, вытянув вперед ноги, и внимательно разглядывал Людовича. Профессор говорил, не выпуская изо рта сигарету, расхаживал взад-вперед перед экраном, позабыв о своей хромоте. В бесцветных глазах загорались оранжевые огоньки. В подвале было прохладно, а лоб профессора лоснится от пота.

«Теперь вы видите Пермь с высоты птичьего полета, – Людович ткнул указкой в простыню. – Город вытянулся вдоль реки на семьдесят километров. Вот это вытянутое голубое пятно – Камское водохранилище. Его пересекает автомобильный мост, двумя километрами ниже по течению железнодорожный мост. И на том и на другом объекте несут вахту стрелки вооруженной охраны и солдаты». Людович бросил окурок на пол, раздавил его подметкой башмака и продолжил: «В восемнадцати километрах ниже железнодорожного моста, почти в самом центре города, находится плотина Камской ГЭС. Это и есть наш объект. По плотине с одного берега на другой проходит автомобильная дорога и железнодорожная ветка. Интересная деталь, которая может показаться парадоксом: плотину Камской ГЭС не охраняют ни солдаты, ни милиция. Как это вам нравится? В России это явление называют головотяпством. Очень распространенная штука». Зураб и Стерн переглянулись. Конец указки остановился посередине плотины.

Поделиться с друзьями: