Оправдание Острова

По мере приближения к Фроловой Крепости войску Константина всё чаще встречались деревни и хутора, и все они были пусты, ибо жители их бежали под защиту крепостных стен. Там же они надеялись найти себе хоть какое-то пропитание, хотя после длительной засухи и в Крепости его почти не было. То немногое из еды, что было у князя Фрола, он делил между солдатами своего войска. Оттого мужчины из беженцев вступали в войско, ведь только так они могли прокормить свои семьи.

Подойдя к Крепости, князь Константин удивился тому, как она изменилась. Он знал от лазутчиков, что Фрол занимается ее перестройкой, но таких перемен не предполагал. Окружавший Крепость ров с водой был расширен, а стены стали так высоки, что Константину показалось, будто проплывавшие облака задевали их зубцы. И он спросил у стоявших рядом, задевают ли. Те же ответили ему в один голос:

Нет, не задевают.

Когда передовой отряд в первый раз приблизился к северной стене Крепости, оттуда полетели стрелы. Из-за стены поднялись дымы невидимых костров, а вскоре на деревянных подъемниках показались котлы. Подъемники были подвижны и перемещали котлы так, что те оказывались над внешней стороной стены. Котлы качались на цепях, и время от времени из них проливалось то, чем они были полны: кипяток и смола.

Воды в Крепости было в достатке, поскольку через нее протекала Река. В смоле также не испытывали нужды, многие ведь в этих краях занимались рыбным промыслом и смолили ею свои лодки. И передовой отряд князя Константина отступил на расстояние полета стрелы, основное же войско тоже не пошло дальше.

И тогда сказал Константину епископ Афанасий:

Ты видишь, князь, что Крепость хорошо защищена, а взять ее можно лишь через великие жертвы. Смири в себе гордый дух и возвращайся в Город, пусть это будет твоей жертвой Всевышнему.

Князь же ответил:

О какой жертве ты говоришь? Как возвращаться мне, когда богоненавистный Фрол принес в жертву единство Острова?

Никакое единство, возразил епископ, не стоит человеческой жизни. Если единство угодно Богу, Он вернет его и без тебя, а если не угодно, так зачем его и возвращать?

Князь Константин, однако, не послушал епископа. Прервав бесполезное стояние, в рассветный час он двинул свое войско на Крепость. Протекшее время Константин посвятил подготовке плотов, на которых надлежало преодолеть рвы с водой. Часть их он привез из Города, а часть велел изготовить на месте. Перед началом сражения обратился к епископу за благословением, но Афанасий ему в этом отказал.

Буду лишь просить ангелов небесных, ответил, чтобы прикрывали всех воюющих невидимыми щитами.

Князь же посмотрел на него протяжным взглядом.

Сказал:

Важно, епископе, чтобы ангелов на всех хватило. И щитов тоже, а то некоторые ангелы летают, слышал, с пустыми руками.

Как только войско Константиново стало спускать плоты на воду, со стены посыпался град стрел. И хотя идущие на приступ пытались закрываться щитами, стрелы находили путь к их телам. И вновь, как прежде в Лесу, на острия стрел была нанесена отрава, и малейшая царапина оборачивалась смертью.

Когда же части войска удалось преодолеть ров и шедшие впереди начали приставлять к стене лестницы, сверху на них полились кипяток и смола. И страшно было видеть, как обваренные люди падали с лестниц, и крики их уже не напоминали человеческие. Плоть их отслаивалась от костей, и была черной от смолы, будто они родились в тех странах, где люди, говорят, черного цвета. Обваренные бились в судорогах на земле, а некоторые скатывались в ров и тонули, потому что одна лишь холодная глубина воды способна была избавить их от нестерпимой боли.

И тогда, подняв крест, ко рву вышел епископ Афанасий и закричал что есть силы:

Именем Божиим приказываю всем остановиться!

Но голос его утонул среди криков сражающихся и стонов умирающих. Так он стоял, а мимо него пролетали стрелы, и ни одна из них его не задела, ибо у правого его плеча пребывал ангел со щитом, и этого ангела видели чистые сердцем. Когда же стало ясно, что воюющие к призыву епископа глухи, слова его были повторены ангельским гласом. И был этот глас как гром небесный, которого все трепещут, и никто не нашел в себе сил ослушаться.

Прикрываемый щитами неангельскими, на стену вышел князь Фрол. В течение трех дней молча смотрел он на епископа и его ангела, а также на царящую внизу смерть. Епископ же встал на один из плотов и, возложив на себя крестное знамение, медленно погреб к крепостной стене.

Сказал Фролу:

Дай увезти раненых и погрести убитых.

Фрол молчал, но не препятствовал, а напротив, дал знак защитникам Крепости, чтобы не стреляли. Видя это, епископ и люди Константиновы стали укладывать мертвых и еще живых на плоты. На скорбное прибытие плотов с пригорка смотрел Константин, и слёзы омывали его лицо, а он думал, что никто этого не видит.

Слёзы же его так блестели на солнце, что не укрылись от Фрола, который сказал:

Этого ли ты хотел, Константин?

Фрол сказал это тихо, но Константин неким образом его услышал. Возможно, средним ухом, которое, как пишут в книгах, имеется у всякого человека.

Ответил так же тихо:

Нет, не этого, Фрол.

Ответил:

Я хотел единства, и я его добьюсь.

И ветер вложил его слова в ухо князю Фролу, а Фрол лишь покачал головой. Он тоже хотел единства, но только под своей властью.

Князь Константин продолжал стоять на пригорке и следить за тем, как плоты, причаливая в сотый раз, доставляли изувеченные тела.

Прошептал:

Я читал книги о великих империях и о народах, принявших спасительное иго. Почему так не происходит на Острове, где живут не разные народы, но один? Единство улучшит их жизнь, так отчего они этого не понимают? А теперь их не ждет ничего хорошего.

С этого дня началась осада Крепости.

В тот год погода благоприятствовала земледельцам, и на обеих частях Острова урожай обещал быть обильным. Там, где поля не были вытоптаны войском князя Константина, пшеница взошла хорошо. Защитники же Крепости, видевшие это со стен, были от своих полей отрезаны.

Князь Фрол знал, что съестных запасов почти не осталось, и хотел было закупить хлеба на Большой земле. Константин, предвидя это, вывел свой флот в море, остановил суда с хлебом и пригрозил, что в следующий раз их сожжет. И суда развернулись и отплыли к Большой земле, и больше не возвращались.

Тогда Фрол, посулив немалые деньги, уговорил двух корабельщиков доставить хлеб ночью, но люди Константина перехватили их и сожгли суда. Они горели в ночи, подобно двум факелам, а видевшие это с крепостных стен плакали.

И в Крепости начался голод. Лошадиная голова стоила десять динаров, но и ту скоро стало невозможно купить, и тогда начали есть собак, голубей и крыс. Варили кожаные ремни, сёдла и сапоги. Когда всё это было съедено, над домами не стало дыма, даже и над теми, где что-то еще оставалось, поскольку дым выдавал, что в доме есть пища, и туда приходили разбойники. Те же, у кого еще оставались запасы муки, ели тесто сырым, чтобы не выдать себя.

На восьмой месяц осады в Крепости стали есть людей. Их подстерегали ночной порой на улице, убивали и съедали, особенно детей. Рассказывали, что мать пятерых детей убила своего младенца, чтобы накормить старших, а затем лишилась рассудка. Иные же говорили, что рассудка она лишилась до того, и что, когда варила младенца, была уже безумна. Это подтверждали пришедшие на дым разбойники, которые ужаснулись увиденному и ушли, ничего не тронув. И на улицах повсюду лежали мертвые тела, и никто их не убирал, а напротив, под покровом ночи отрезали от них куски мяса, чтобы съесть.