Опричник

Заболеть я действительно опасался. Боялся и раньше, а теперь, после этого купания, боялся вдвойне. А ведь тут, между прочим, не только простуда могла убить. При особом везении подцепить можно было что угодно, от банальной оспы, которой Никита Злобин, кстати, не болел, и до самой натуральной чумы. Я хоть и мыл руки, и ел-пил только из собственной посуды, и всячески старался себя обезопасить, всё равно на сто процентов застрахован не был.

— Я тебе сухое вот принёс, — сказал Никита.

— Спаси Христос, — поблагодарил я. — Если сапоги с шапкой мне отыщете, вообще хорошо будет. Тут, кажись, торг неподалёку, на этом берегу.

— Всё тут есть, — сказал он.

Чтобы скинуть с плеч толстое одеяло, понадобилось недюжинное волевое усилие. Но я встал, развязал принесённый узелок и оделся в сухое, простые тёмные штаны, чёрный подрясник с узкими рукавами и суконный кафтан. Шапка досталась вытертая, поношенная, чужая, но зато сапоги подошли идеально, как на меня сшиты.

Я подобрал свой пояс с саблей, всё ещё влажный, достал саблю из ножен, вытер тряпицей. Всё нужно будет чистить, и саблю, и пистолеты. Занятие на целый вечер. Когда опоясался, вновь посмотрел на Овчину.

— Лодочника-то достали? — спросил я.

Опричник вновь замялся.

— Да он вроде к той стороне уплыл…

— Ладно, — проворчал я. — Пошли, не будем время терять.

Я вышел на улицу, снова ощущая, как холод забирается под одежду, увидел опричников, ждущих только меня. Ко мне тут же бросился дядька.

— Никитка! Слава те, Христе! — выдохнул он.

Не представляю, что он чувствовал, видя, как на его глазах опрокидывается лодка со мной внутри. Да он бы сам первым в воду кинулся, чтобы меня спасти.

— Всё в порядке, дядька, — тихо сказал я, хлопая его по широкой спине. — Жив-здоров, подумаешь, искупался малость, ты же вот сам на Крещение в прорубь окунался…

Опричники все уже были готовы ехать, а вот наш арестованный князь сидел на земле с разбитым носом и заплывшей мордой. Отпинали его со всем усердием. Сушить его тоже никто не думал, так что он крупно дрожал, обняв себя за коленки, как малый ребёнок, и истекал водой. Под ним набралась уже порядочная такая лужа.

— Тоже его высушить надо, — сказал я. — Не то помрёт до того, как к государю доставим. Рубище хоть какое дайте ему.

Пара опричников брезгливо, будто купался князь не в Оке, а в выгребной яме, потащили его к избе. Окоченевший Ростовский не сопротивлялся.

— Думаю, лучше об этом не болтать лишний раз, — сказал я.

Опричники закивали, хотя я знал, что всё равно история разлетится по всей Москве, по дороге обрастая небывалыми подробностями, что Ростовского пытались вызволить вятские ушкуйники или речные пираты, а мы отбивались, стреляя из пушек.

Команда поддержки князя Ростовского, впрочем, не показывалась. Нас тут было в разы больше, и никакой лихой налёт не помог бы им вызволить своего патрона, хотя что-то мне подсказывало, что они держатся где-то поблизости, наблюдая из укрытия.

Постоялый двор мы покинули только через час, выехали большой кавалькадой, устремляясь на запад, к Москве. Опального князя, одетого в дырявое рубище из мешковины, привязали к седлу спиной вперёд, чтобы ему опять не взбрела в голову какая-нибудь глупость. А ведь мог ехать спокойно, со всем почётом, и даже пояс ему бы вернули.

И без того немаленькое лицо Семёна Васильевича распухло, как будто он сунул харю в пчелиный улей, глазки заплыли, разбитые губы напоминали лепёшки. Душу опричники отвели знатно, иначе и не скажешь. Ладно хоть не убили ненароком.

С лодочником расплатиться так и не удалось. Он, вроде как, выплыл к родному берегу, и возвращаться отказался, так что поставлю за его здравие свечку в церкви, да и всё.

Ехали всё больше шагом, на рысях князя Ростовского начинало мотать в седле, как тряпичную куклу. Его держали в плотной коробочке, закрывая со всех сторон своими телами, а развязывали только по большой нужде. Доверия к нему уже не было. Караул несли круглосуточно, подступы к нашим лагерям надёжно охранялись тремя линиями охраны. Возможно, это вновь паранойя, но в этом деле лучше перебдеть, тем более что попытка к бегству уже была.

С каждым днём Ростовский выглядел всё мрачнее и печальнее. Его уже один раз приговорили к казни за измену, и в тот раз церковники уговорили Иоанна заменить казнь ссылкой, но в этот раз у него такого шанса не будет. Отправится на плаху, как миленький, главное, довезти его до Москвы.

Будь нас раза в четыре меньше, князя наверняка попытались бы отбить во время одного из переходов по здешним лесам. Да и на почтовых станциях он то и дело пытался выразительно глядеть на тамошних ямщиков и конюхов, моля о помощи. А когда мы на одной из таких станций столкнулись с отрядом помещика, едущего на службу, князь осмелел и снова сделал свой ход. Вернее, попытался сделать.

— Люди добрые! Помогите! Выкрали меня тати, князь я, князь Ростовский! — громко выкрикнул он из седла, привлекая всеобщее внимание.

Позор? Несомненно. Но Семён Васильевич цеплялся за каждую соломинку. То, что он одет был в рубище, ничуть не скрывало его тучной фигуры. А здесь далеко не каждый мог позволить себе быть тучным, так что в его княжеский титул верили безоговорочно и сразу.

— А ну, объяснитесь! — громко воскликнул молодой помещик.

Не новик, но близко к тому, в железной шапке и стёганом кафтане, он вышел в центр двора, требуя объяснений.

— Дело государево, — ответил ему один из опричников. — Ступай своей дорогой.

Но у паренька, похоже, в одном месте свербила жажда погеройствовать.

— Отпустите его немедленно! — потребовал он.

— Сказано тебе, дело государево, не лезь куда не просят, — произнёс другой опричник.

Нам тут вообще нужно было только напоить и накормить лошадей. Ночевать мы предпочитали в чистом поле. Не знаю почему, но так мне было спокойнее.

— Опричники мы, люди государевы, — сказал я. — Изменника везём. Коли ты этому Иуде помогать надумал, то, считай, сам присяге изменишь.

Помещик замолчал, глядя то на нас, то на Ростовского. Мы ещё не были так известны по всей стране. Опричников знали в Москве и поблизости от неё, а в остальных землях про нас и слыхом не слыхивали.

— Врут они всё! Выкрали меня! Воевода я нижегородск… — запричитал князь, но его прервали ударом в зубы.

— Сам подумай, воеводу выкрасть, — сказал я. — Ступай отсюда, воин.

Помещик окинул нас недовольным неприязненным взглядом, но силы оценил трезво. Со своими холопами нашу полусотню он не заборет даже в самом сладком сне.