Орланда

Сапоги из светлой кожи, шелковая юбка и жакет от Лауры Эшли создают бежевый ансамбль, в котором ткани и материалы мягко контрастируют и дополняют друг друга. Она должна нравиться, но я-то знаю, что ее практически не замечают. Она идет вперед, глядя прямо перед собой, на людей не смотрит, иногда не замечает даже знакомых, поэтому некоторые считают ее высокомерной. Вот сейчас она не видит идущего ей навстречу элегантного ухоженного мужчину лет сорока пяти в кашемировом пальто (слегка не по сезону!) и с маленьким чемоданчиком из свиной кожи. Он «обнимает» ее цепким оценивающим взглядом, пытается поймать ее взгляд… проходит мимо и тут же забывает. Какая расточительность! Зато я останавливаюсь, улыбаюсь ему. Он меня замечает, не хмурится, хотя легкое облачко набегает на красивый загорелый лоб, и отводит глаза. Я не двигаюсь с места, он идет мимо меня, и я, не скрывая восхищения, любуюсь им, это так забавно! Обернется или нет? Уверен, что да, я знаю мужчин, они обожают, когда их провоцируют. Я жду. Он прошел метров десять вперед, вот он уже на тротуаре — и не выдерживает, бросает взгляд через плечо, даря мне свое признание, а я все улыбаюсь. Он быстро отворачивается и уходит. Я торжествую. У него пружинистая походка человека, привыкшего носить дорогую обувь, что заставляет меня взглянуть на башмаки Люсьена Лефрена: унылые и потертые, как нелюбимая жизнь, да, этот парень — не весельчак, но он молод и, как бы ни был хорош собой тот случайный прохожий, ему сорок, следовательно, обитать в его теле было бы не так комфортно — ему осталось лет десять до встречи с ревматизмом! Так, теперь надо догнать другую часть «меня»: она сейчас войдет в здание вокзала, а я не хочу ее потерять. Черт, но какой интересный опыт я только что поставил! Почему я никогда не делал ничего подобного, когда был Алиной? Выдержать чей-то взгляд, удержать его, вызвать желание… черт возьми! Я весь дрожу от наслаждения! Алина хочет быть красивой, но как будто не знает, для чего нужна красота. Кстати, я не слишком долго разглядывал Люсьена Лефрена, прежде чем в него переселиться, так что необходимо найти зеркало. Но где? Туалет в вагоне будет заперт до самого отправления поезда, но в зале ожидания наверняка есть туалетная комната.

Ну надо же, она пользуется гораздо большим успехом, чем я мог вообразить! Вон, двое парней обернулись, чтобы на нее посмотреть, — ну да, конечно, не переставая трепаться, почти платонически! Но она-то их даже не заметила. Гляди-ка, мужик только что встретил жену, берет у нее из рук чемодан, заметил Алину, на секунду забыл о благоверной и промахнулся с поцелуем. Мое экс-япроходит мимо, рассекая пространство, поднимает взгляд на электронное табло: 13.41, 16-й путь, прекрасно, вперед! Я вижу, как она садится в вагон первого класса, но не иду следом. Я знаю, где ее найти.

* * *

Понаблюдаем за нашим странным персонажем, изучающим щиты-указатели, украшающие стены вокзала: таможня, метро, справки о забытых вещах, информация. Ага, он обнаружил то, что искал. Как мне его называть? Он — неЛюсьен Лефрен — скоро он обнаружит некоторые не слишком привлекательные качества личности молодого человека, который ему так нравится, он больше не Алина — она устраивается в купе, ничего не зная о «дезертире». Он, безусловно, прав, утверждая, что его вдохновила «на подвиги» Вирджиния Вулф: пока Алина билась над английским текстом и он казался ей непомерно сложным, в ее мозгу обнаружились разрывы, возникла сумятица, Пречистая Госпожа начала раздражать ее, она чувствовала, что распадается на куски, подобная «раздерганность» часто приводит к безумию, так что выходка парня спасла Алину. У меня добрая душа, и я рада за молодую женщину, хоть и не знаю, как она справится с подобным «обнищанием». Ладно, я действительно должна придумать имя другому своему герою. Захоти я пойти по пути наименьшего сопротивления, взяла бы производное от Алины — Ален, но это так пошло! Никакой двусмысленности! Ален — он Ален и есть, настоящее мужское имя, но мой персонаж (я провожаю его взглядом до дверей туалета) не таков! Я всегда восхищалась проницательностью Вулф: сменив своему герою пол, она сохраняет имя Орландо, но местоимения употребляет в женском роде, смущая души читателей. Я «собезьянничаю»: назову сбежавшую половинку Алины Орландой и буду надеяться, что Вирджиния на меня не рассердится и не вернется с того света, чтобы наказать меня ночными кошмарами. Спешу намекнуть ей — конечно, если она меня слышит! — что я не вульгарная плагиаторша с воображением дятла, а робкая почитательница.

* * *

Орланда опустил жетон, толкнул дверь и оказался перед большим зеркалом. Вглядываясь в отражение Люсьена Лефрена, он удовлетворенно вздохнул.

— Мне кажется, я уже изменился! — сказал он себе. — Взгляд утратил поразившую меня (то есть Алину!) усталость, спина прямее, глаза открыто смотрят на мир. И голова прошла. Да-а, я всегда знал, что лицо «творит» душа, я уже красивей него, потому что чувствую себя свободным, как никогда. Может, в его теле жила девушка, которую он держал в заточении, как Алина меня, а я перетряхнул всю компанию? Не важно, пусть каждый остается там, где оказался! Посадка головы гордая, цвет лица улучшился. До чего же я хорош! Но волосы!.. Просто беда! Я не обратил внимания, что его шевелюра облита какой-то дрянью — от нее волосы стоят дыбом, как у персонажа фильма ужасов! Теперь я понимаю, почему тот сорокалетний красавчик так и не клюнул! Нужно вымыть голову, так я жить не могу!

В вокзальном туалете чистоплотному путешественнику приходится довольствоваться холодной водой и жидким мылом из бутылки-невыливайки, но кокетство толкает человека на подвиги, и Орланда наклонился, сунул голову под кран и, стиснув зубы, чтобы не выбивать ими дробь от холода, щедро намылил волосы, потом промыл их, как мог, открыл сумку Люсьена и, на свое счастье, обнаружил махровое полотенце. Просушив волосы, он причесался и нашел себя красивым.

Так и слышу ворчливое брюзжание: «Ну и Нарцисс этот ваш Орланда!» Без конца облизывает себя! Не могу с этим согласиться: он восхищается телесной оболочкой другого человека — так девушки радуются новым тряпкам, а Орланда всего четверть часа назад был женщиной, любящей мужчин. Предлагаю любому, кто неравнодушен к противоположному полу, представить хоть на мгновение, что он попал в тело объекта своей страсти… Ага, вы поняли чувства Орланды! То-то же…

Орланда последний раз нежно улыбнулся своему отражению, закрыл сумку и вдруг вспомнил, что он в туалете и что люди приходят сюда не только для самоидентификации. Он почувствовал, что вполне готов использовать сортир по прямому назначению. Тут на меня наплывает образ Вирджинии Вулф, и я чувствую, что стыдливость, правившая бал в былые времена, велит мне остановиться, Наша Госпожа — воплощение Целомудрия — смотрит на меня так строго… но сейчас 90-е, век стремительно заканчивается, я старею и не стану лицемерить, изображая воспитанность, я не отвернусь, как меня учили в детстве, когда я восхищенно глазела на пляже на маленького мальчика, доставшего из штанишек кое-что, чего не было у меня (он взял свою «штучку» в руки и начал писать — стоя! — а я-то думала, что это можно делать, только присев на корточки или сидя на горшке).

— А ну-ка, отвернись сейчас же! — приказала мне мама, сопроводив слова затрещиной (тут-то я и перестала глазеть!). — Эта малышка воистину порочна!

Вечером мама пожаловалась отцу на мое нездоровое любопытство. В ответ он грустно покачал головой.

Итак, Орланда захотел пописать и пришел в восторг от возможности пережить очередные незнакомые ощущения. Он с сожалением оторвался от зеркала, вошел в кабинку и автоматически потянулся к ремню, потом вспомнил о своем новом обличье и расхохотался. Расстегнув молнию, Орланда от волнения даже покачнулся. В детстве он, как и положено маленьким девочкам, завидовал мальчишкам, но никогда не мечтал завладеть их главным сокровищем. Орландой овладела странная робость: в кафе он с радостным вожделением ощупывал свои плечи и бедра, а сейчас вдруг почувствовал, что у него дрожат пальцы. Так колебалась бы Алина, окажись перед ней ширинка незнакомого мужчины.

— Ну нет, онамне не помешает! — нервно пообещал он сам себе.

И решительно ухватил рукой странный маленький мясистый отросток, управляющий судьбой каждого человеческого существа, вынул его и, слегка расставив ноги (он видел, как это делается!), принялся справлять нужду.

Господь милосердный, Вирджиния! Умоляю, не читай эти строки!

Дальше произошло нечто, что твой проницательный ум наверняка предполагал, но его заставила замолчать твоя деликатность: Орланда смотрел, как на его красивой (несмотря на обгрызенные ногти!) мужской ладони «отдыхает» нежное розовое существо, и внезапно тридцать лет любовного желания воспламенили его кровь. Он восхищался очертаниями, элегантными размерами, изящными складками (Люсьен Лефрен не был обрезанным иудеем)… Он был очарован и, подняв левую руку, легонько погладил сокровище, которое держал в правой. Реакция оказалась мгновенной: свершилось чудо, и под восхищенным взглядом Орланды его новая сущность за несколько секунд (не забудем, Люсьену всего двадцать!) расправила крылья и достигла полного расцвета. Орланда задрожал. Алина сотни раз была свидетельницей этого чуда, но никогда не проживала его изнутри. Орланда в эту минуту был воплощенным желанием. Но кто испытывал это желание? Алина или он сам? Орланда ни о чем таком не думал — это мои мысли (меня ведь отлучили от чуда, которое я описываю!), он просто подчинился инстинкту, и наслаждение началось. Орланда восхищался работой своей руки, чувствуя, как волны сладострастия поднимаются все выше. Сначала ему показалось, что он узнает наслаждение, которое испытывала Алина, но потом все изменилось: начались странные судороги, он задыхался, сердце билось в его руке, от волнения ему хотелось закрыть глаза, но любопытство пересилило, и он увидел, как пролился его сок…

— О Боже! — прошептал он, когда все закончилось.

Орланда прислонился к стене, чтобы отдышаться, и послал нежно-благодарный взгляд медленно «сдувавшемуся» источнику наслаждения.

После чего использовал туалет по прямому назначению, правда, с не меньшим интересом.

* * *

А что же Алина?

Что почувствовала она во время невероятного разделения?

Она как раз застряла между воплощениями Чистоты, Целомудрия и Стыдливости, чьи лбы украшают повязки из шерсти белоснежного ягненка, чьи волосы подобны снежной лавине, когда испытала странное чувство — то ли голова закружилась, то ли пол качнулся под ногами? — на секунду перехватило дыхание, как в пароксизме самого горького, но безымянного горя, пальцы, сведенные судорогой, потянулись к стакану с «Бадуа», она почти поднесла воду к губам, передумала, протиснулась сквозь стену тишины и вдруг опомнилась и поняла, что глотает воду.

«Черт, но я же не хочу пить!» — подумала она. Сидевший напротив молодой блондин смотрел на нее с полуулыбкой.

Она совершенно рефлекторно отвернулась, даже не отдавая себе в этом отчета. Окружающий мир казался совершенно нормальным, люди спокойно разговаривали между собой, пили пиво, потягивали белое вино. Землетрясения не случилось. Как-то ночью, несколько лет назад, она проснулась в паническом ужасе: комната вибрировала, собака, лежавшая в ногах, поскуливала во сне, а потом все прекратилось. В утренних новостях по радио сообщили о подземных толчках средней силы. «Ничего не произошло», — сказала она себе, облившись холодным потом, и вспомнила свою бабушку: та при малейшем колыхании, дрожании и даже шелесте произносила нарочито замогильным голосом одну-единственную фразу:

— Кто-то прошелся по моей могиле…

— Но, бабушка, ты ведь жива, нет у тебя никакой могилы!

— Нет, но будет, и это единственное, в чем наши бедные христианские души могут быть уверены на этой земле.

Алина попыталась успокоиться и вернуться к прерванным размышлениям. «Я была рассеянна, читала, не вникая в смысл, думала о другом, нужно собраться». Но тут, пытаясь сфокусировать внимание, она испытала нечто почти непередаваемое — условно я назвала бы это пустотой, отсутствием, — подумала о потере равновесия, о некой «воздушной яме» (так бывает, когда самолет ныряет вниз и душа, на десятую долю секунды расставшаяся с телом, пугается). «Боже мой, чего мне бояться?!» Алина попыталась принудить себя к чтению. «Черт, как же мне надоел Орландо!» И все-таки ей следовало перечитать книгу до конца, если она собирается говорить об этом произведении умно… Хотя бы и понося Вирджинию Вулф во все рогатки. Книгу, возведенную общественным мнением в ранг шедевра, можно небрежнохвалить, но нападкидолжны быть точными и глубокими. Когда ее студенты попросили прочесть им лекцию о Вирджинии Вулф, Алина удивилась столь несвоевременному интересу, но сразу согласилась. Через несколько дней у нее возобновляется курс по английской литературе, и она могла вернуться к произведениям, которые помнила плохо, но считала — так ее учили! — безусловно интересными. Результат оказался плачевным: она зевала над «Миссис Деллоуэй», отчаивалась над «Волнами» и не могла дольше двух минут удержать внимание на «Орландо». Как же ей понять это чертово превращение в девушку? Алина читала и перечитывала отрывок: Орландо проспал, не открывая глаз, целую неделю, вокруг него царит суматоха, достойные Госпожи произносят дивные слова… «Хуже всего то, что все линии романа совершенны, каждая идеально выписана, но целое скучно до зубовного скрежета! — рассеянно думала Алина. — Потом Орландо просыпается женщиной: кто-то чудесным образом наделил ее всеми признаками дамского пола, но она нисколько не удивлена. — Алина сомневается. — Возможно, виноват мой английский и от меня ускользает часть смысла? Пожалуй, стоит взять французский перевод. «I am the guardian of the sleeping fawn — Я стерегу уснувшего олененка». Как это понимать? До сих пор в Орландо не было ничего от невинной маленькой косули, трубы вот-вот обратят добродетели в бегство, они словно защищают спящего: но от чего, черт бы их побрал?! Неужто тот факт, что Орландо во сне сменил пол, подтверждает победу Истины?»