Осиная фабрика

– Как это нет? Ты же мой брат. Конечно есть! – возмутился я.

Тут я услышал, как открывается дверь кухни, и через секунду у подножия лестницы показался отец. Он ухватил большой деревянный шар, венчающий последнюю балясину, склонил голову набок, чтобы лучше слышать, и вперил в меня гневный взгляд. Поэтому я пропустил часть Эрикова ответа и услышал только:

– …до меня дела нет. Каждый раз, когда я звоню, все одно и то же: «Где ты?» Только это тебя и волнует – где мое тело. А на голову наплевать. Не знаю даже, зачем я с тобой тут время теряю. Честное слово, не знаю. Мог бы и вообще не звонить.

– Хм, ну да. Вот, собственно… – протянул я и, глядя на отца, улыбнулся.

Тот молча стоял на прежнем месте.

– Вот видишь, о чем я? Что от тебя еще услышишь – все «хм» да «ну да». Спасибо тебе, братец, охуенное спасибо. Вот и вся твоя забота.

– Да нет, что ты. Совсем наоборот, – ответил я, потом чуть отвел трубку ото рта и прокричал: – Пап, это опять Джейми!

– …не знаю даже, зачем только время теряю… – бубнил в трубке Эрик, пропустив мои слова мимо ушей. Папа тоже их проигнорировал и стоял в прежней позе.

Я облизнул губы:

– Ну что тебе сказать, Джейми…

– Чего?.. Вот видишь! Опять забыл, как меня зовут. Ну и какой тогда смысл? Вот что интересно! Смысл какой, а? Он меня не любит. Но ты-то ведь любишь, правда? – Голос его стал тише и в то же время более гулким, как будто он говорил не в трубку, а кому-то, кто был с ним в будке.

– Конечно, Джейми, конечно. – Я кивнул отцу, улыбнулся и сунул ладонь под мышку, изображая полную непринужденность.

– Ты-то меня любишь, золотце, верно? Прямо сгораешь от любви, сердечко-то вон так и пылает… – бубнил в отдалении Эрик.

Я сглотнул и опять улыбнулся отцу.

– Ничего не попишешь, Джейми. Так я и папе сегодня утром сказал; а вот, кстати, и он. – Я помахал отцу.

– Сердечко так и сгорает от любви, верно, золотце мое? Верно, малипусик?

Сквозь бормотанье Эрика донеслось чье-то частое пыхтение – и мое сердце ухнуло в пятки. Тихий скулеж, причмокивание – и я весь покрылся гусиной кожей. Меня заколотил озноб. В голове поплыло, как после доброго глотка пятидесятиградусного виски. Пыхтение – скулеж, пыхтение – скулеж… Эрик продолжал бубнить какие-то слова утешения. Бог ты мой, да с ним там собака! О нет, только не это.

– Ладно тебе! Послушай! Послушай, Джейми! Что скажешь? – воскликнул я в отчаянии. Интересно, мелькнуло у меня в голове, видна ли папе снизу моя гусиная кожа. И выпученные глаза. Но тут уж я ничего не мог поделать, надо было лихорадочно соображать, как отвлечь Эрика. – Я просто… просто я думал, что надо… надо бы еще разок напрячь Вилли с его драндулетом. Здорово тогда рассекали в дюнах, помнишь? – Я начал сипеть, в горле пересохло.

– Чего? Ты это о чем? – прогремел вдруг голос Эрика, теперь он снова говорил в трубку.

Я сглотнул и опять улыбнулся отцу – глаза его вроде слегка сузились.

– Да ну, Джейми, помнишь ведь? Классный у Вилли драндулет! Надо бы упросить папу, пока он здесь, – (эти слова я прошипел), – чтобы купил какую-нибудь малолитражку б/у. Лучше бы, конечно, полнопривод…

– Что за чушь. Я никогда не катался в дюнах на машине. Ты меня опять с кем-то путаешь, – произнес Эрик, до которого никак не доходило.

Я отвернулся от папы, уставился в угол и, тяжело вздохнув, прошептал в сторону от трубки: «О боже!»

– Ну да, Джейми, точно, – продолжал я уже без надежды на успех. – А братец мой все еще в бегах, – похоже, сюда направляется. Мы тут с папойнадеемся, что все у него в порядке.

– Ах ты, гаденыш! Так говоришь, словно меня тут нет. Как я это ненавижу! А вот ты бы никогда так со мной не поступила, любовь моя пламенная, правда?

Его стало почти не слышно, и опять донеслись собачьи звуки – даже, пожалуй, щенячьи. Меня прошиб пот.

Внизу послышались шаги, щелкнул кухонный выключатель. Снова шаги, теперь – по лестнице. Я быстро повернулся, улыбнулся приближающемуся отцу.

– Джейми, опять ты за свое! – воскликнул я в сердцах и иссяк, в буквальном смысле и в переносном.

– Поменьше бы на телефоне висел, – бросил на ходу отец и стал подниматься к себе.

– Хорошо, пап, я скоро! – весело крикнул я, начиная ощущать туповатую боль в районе мочевого пузыря, – так иногда бывает, когда ситуация совсем паршивая, а выхода не найти, хоть ты тресни.

– А-ау-у-у!

Я отдернул трубку от уха и уставился на нее в недоумении. Кто ж это так взвыл – Эрик или собака?

– Алло? Алло? – лихорадочно зашептал я, глядя вслед удаляющейся Тени Отца; та вильнула и пропала за углом.

– Га-уа-у-у-у-уа-а-а-у-у-у! – надрывалась трубка. Я вздрогнул и поморщился. Бог ты мой, что он там вытворяет с этой животиной? Потом в трубке чтото громко звякнуло, я услышал окрик (явное ругательство) и снова звук удара.

– Ах ты, тварь! Уй! Да чтоб тебя! Вернись, подлюка!..

– Алло! Эрик! То есть Фрэнк! То есть… Алло! Что происходит? – шипел я, прикрывая трубку рукой и озираясь, не маячит ли на стене верхней площадки Тень Отца. – Алло?

Дребезжание, выкрик в самую трубку: «Это все ты виноват!» – затем грохот. Ненадолго в отдалении проявились звуки, но как я ни напрягал слух – так и не разобрал, что это было; может, просто помехи на линии. Не повесить ли трубку, подумал я и чуть было уже не повесил, когда снова зазвучал голос Эрика – неразборчивое бормотание.

– Алло? Что там у тебя? – спросил я.

– Ты еще здесь? Удрала, подлая тварь. И все изза тебя. Не человек, а тридцать три несчастья.

– Прости, – отозвался я, причем искренне.

– Поздно. Укусила меня, сучка. Ничего, все равно поймаю гадину. – Пиканье, звон монеток. – А ты небось и рад, а?

– Чему рад?

– Тому, что чертова псина сбежала, придурок.

– Кто? Я?

– Не хочешь же ты сказать, что жалеешь, что она сбежала, а?

– Э-э…

– Ты это специально! – завопил Эрик. – Специально! Ты хотел, чтоб она удрала! Жалко, если я с ней поиграю? Жалко, да? Пусть лучше собака развлекается, да? Ах ты мудила! Бестолочь паршивая!