Осколок в форме сердца

– Понимаешь… – начал он.

– Понимаю, – спокойно обрубила Ольга. – Я сместила акценты. Не слепая, все вижу. Извини.

– Да. – Женя закусил губу, повернулся и, взяв Ольгу за руку, прижал ее ладонь к своему горящему лицу.

Феликсовна, положив ногу на ногу, сдерживала разгулявшуюся волну в груди и слушала гулкое биение своего сердца. Оно отдавалось в ладони, прижатой Васильевым к своему лицу, накаляя руку, словно калорифер.

Долго сидеть без движения Ольга не смогла и, высвободив ладонь, запустила пальцы в седеющий Женькин затылок. Васильев сполз со стула, стал на колени рядом с Ольгой и обнял ее. Ольга пахла аптекой. Женя коснулся мягкими усами ее полных сухих губ, опустил лицо к груди, взял в рот деревянную пуговицу платья и расстегнул ее зубами и языком. Потом то же самое проделал и со следующей пуговицей.

Платье медленно распадалось на неподвижной, удивленной такой манерой раздевания Ольгой, обнажая пышную грудь. Когда Женя дошел до последней пуговицы, Ольга наконец среагировала:

– Ты все будешь делать зубами?

– Нет, – не отвлекаясь от «дела», буркнул Васильев и, скользнув рукой от круглого колена вниз, сбросил тапочку с Ольгиной ноги и мягко сжал в ладони теплую женскую ступню.

Французы с магнитофонной кассеты шептали о любви. Последняя пуговица поддалась, и Женькины усы защекотали упругое, освобожденное от платья бедро. Ольгино тело наэлектризовалось. Казалось, даже пушок на коже вздыбился. И Ольга так же, как Женя ее ступню, крепко сжала его шевелюру на затылке…

Позже, лежа в постели, Васильев курил, поставив себе на грудь стеклянное блюдце из какого-то медицинского реквизита, служившее пепельницей. В темноте краснел огонек сигареты.

– Я буду к тебе приезжать, – сказал Женя.

– Зачем? – Ольга лежала с закрытыми глазами, лениво поглаживая васильевскую голову.

– Потому что заскучаю по тебе, Феликсовна.

– А что я по этому поводу думаю – тебя не волнует?

– Ты не хочешь меня больше видеть? Я тебе не понравился? – Женя повернулся, но не смог рассмотреть Ольгино лицо.

– О, господи, не комплексуй! Ты, как и всякий приземленный мужик, думаешь, что если женщина после общей с ним постели не бросается ему на шею, то значит, он был плох как мужчина.

– В чем же дело? Объясни мне, приземленному.

– А ответ, как пел Высоцкий, «ужасно прост, и ответ единственный…». Не хочу к тебе привыкать, срастаться. За месяц это может случиться. Через месяц ты укатишь к жене, а я тут буду в сердечной крови захлебываться.

– До чего ж ты любишь в перспективу заглядывать, – вздохнул Женя и раздавил окурок. – Все хочешь жизнь спланировать, будто архитектор – будущий дом.

– М-да, планировать я люблю. Только ни черта из этого не получается… Да и вообще, – Ольга повернулась к Жене спиной, – такое предчувствие, будто что-то нехорошее будет.

Из магнитофона плыла высокая французская тоска.

6

– По-моему, иностранцам нужно запретить писать о возвышенном, – сказал Васильев, возвращая Феликсовне роман о Моцарте.

Это был уже пятый его приезд в госпиталь после выписки.

– Почему? – Феликсовна улыбалась, радуясь шумному появлению Васильева и поглядывая на толстую книгу, брошенную им на стол. Книгу Женя обернул в газету, чтобы не испачкать обложку, да так с газетой и вернул. «Аккуратный», – подумала она.

– У иностранцев только детективы получаются неплохо. – Васильев обнял Ольгу и прижался к ее щеке. – Но из всего, что касается психологии, тем более таких нестандартных людей, как Моцарт и ему подобные, – выходит пшик.

– Даже так? – Феликсовна отстранила лицо и сияющим взглядом нырнула Женьке в глаза. Говорить о литературе ей совсем не хотелось. Тело ее слабело в мужицком объятии.

– Да, чтобы писать о Моцарте, нужно родиться Чеховым, Буниным, безразмерную русскую душу надо иметь.

– А греческая не подходит? – весело хмыкнула Ольга.

– И греческая немного подходит. – Женя потянулся губами к Ольгиному лицу, вдыхая знакомый мягкий запах аптеки.

– Сразу видно, что ты член семьи русского филолога… Ты надолго? – опять отстранилась Феликсовна и с тревогой в упор посмотрела на Васильева.

– На полчаса. – Женя опустил глаза. – Раненых привез. Их сейчас оформят, и я сразу назад… Бронетранспортер не мой, я не могу распоряжаться… Кстати, тебя скоро наверняка на операцию вызовут – ребята тяжелые.

– Опять на полчаса, – вздохнула Ольга, высвободилась из объятий и села.

– Ну, я же военный человек, зависимый, – пустился в объяснения Васильев.

– Не нравится мне такая система. Это смахивает на встречу в борделе.

– Ну, что ты болтаешь? – Женька присел на корточки возле Феликсовны и обнял ее бедра. Помолчал немного, потом вскинул голову. – Знаешь, давай завтра я возьму «броник», и мы с тобой помотаемся по городу. Покажу тебе интересные места… Потом кто-нибудь из взводных забросит нас сюда к вечеру, а утром меня заберет. А?

– Завтра много операций.

– Тогда послезавтра, – с надеждой смотрел Женька.

– Слушай, – Ольга направила на Васильева требовательный взгляд, – зачем тебе вообще такая мужеподобная баба, как я? Тебе же со мной непросто? Службе мешаю, наверное…

– Во-первых, – замялся Васильев, – мне с тобой просто интересно. Во-вторых, ничему ты не мешаешь. В-третьих, ты не мужеподобная, ты мне очень нравишься… Так что? Послезавтра уходим в загул?

– Уходим, – кивнула Ольга и спрятала руки в карманы халата.

Васильев глядел через видоискатель фотоаппарата на Ольгу, пытаясь захватить в рамку скелет разбитого дома на заднем плане. Верх здания – острые, почерневшие зубья каркаса – не помещался в кадр. А Васильеву хотелось запечатлеть подругу на фоне мертвого дома. Это была экзотика.

– Оля! – крикнул он. – Ты не могла бы отойти чуть дальше? Поднимись вон на кучу! – И Женя показал рукой на груду битого кирпича.

Ольга повернулась и стала подниматься, осторожно ступая по камням, чтобы не подвернуть ногу. Васильев глядел на нее сквозь фотоаппарат и командовал:

– Еще чуть выше!

Ольга сделала пару шагов, придавила ногой противопехотную мину, и эта мина лопнула, срезав Ольге стопу.

– Ой, бля! – выдохнул Васильев, обсыпанный кирпичным крошевом, и уронил фотоаппарат на грудь.

Ольга лежала на дымящемся от взрыва холме и с недоумением глядела в высокое небо. Джинсы ее, посеченные осколками, намокали красным человеческим соком.

На утреннем разводе командир полка говорил о развале дисциплины, о том, что боевая обстановка действует на многих расслабляюще, что некоторые офицеры думают, мол, война спишет все их грехи.