Основание

Роберт задал вопрос еще раз. Становилось скучно. Я достала из кармана мобильный телефон и сделала вид, что хочу позвонить. Роберт быстро встал, за два шага приблизился ко мне, мягко вытащил из моей руки телефон и отнес его сообщнику. Тот принял телефон и, держа его в руках, направился в мою сторону. Я увидела, какого он огромного роста, заметила черные брови и обрадовалась. Именно так Мама описывала человека по прозвищу Лайонхарт. Еще не присоединившись к буллам, он успел стать источником боли для многих виноватых и невинных. Как и большинство его коллег из спецслужб всего мира, впрочем. К этому человеку у меня тоже было дело. Лайонхарт, внимательно глядя на меня, выключил мой телефон и засунул к себе в карман. Глазки у него были маленькие, но смотрели очень проницательно. В голове даже мелькнула мысль, что он догадался про наш фокус с телефоном. Но нет, куда ему. Не отрывая взгляда от моего лица, Лайонхарт стал приближаться ко мне. Я решила, что он меня сейчас ударит, начиная комедию с добрым и злым полицейским, но он внезапно сменил направление и оказался позади. Я ощутила, как напряглась моя спина, и онемел затылок. Неужели ударит? Мама говорила, что этого не должно случиться. Я напряженно прислушивалась к тому, что происходит за моей спиной, но вдруг обнаружила, что страшный старик уже стоит за стулом Роберта и внимательно смотрит, сцепив перед собой кисти рук. Вскоре я поняла, что развитие событий застопорилось. Роберт разными словами, но неизменно доброжелательным голосом, задавал мне один и тот же вопрос, а Лайонхарт, как хищник в зоопарке, ходил вокруг нас кругами, угрожающе щелкая костяшками пальцев. Я подумала, что он напоминает не льва, а скорее оборотня гиену-альбиноса на двух лапах. Страх почти прошел, и эти люди теперь вызывали у меня лишь презрение.

Вскоре появился и последний участник нашего собрания. Траутман зашел молча, взял стул и уселся сбоку от меня. Я не поворачивала головы и могла наблюдать за ним только боковым зрением. По вполне понятным причинам мне хотелось поскорее его рассмотреть, но я сидела, глядя прямо перед собой. И тут он, наконец, заговорил. Я не разобрала, что именно он сказал, по-моему, что-то явно фривольное. От его самодовольного голоса меня замутило. Впечатление от неприятного тембра усиливалось особой манерой разговора. Каждое слово он как будто высокомерно сплевывал, демонстрируя свое презрение. Наконец, я смогла на него посмотреть. Крупный тощий парень. Слишком длинные и очень светлые волосы до плеч. Очень широко расставленные голубые глаза внимательно смотрят на меня. Наверное, считает себя неотразимым, пучеглазый, со злостью подумала я. Сразу видно, типичный мужичок с типичными интересами: телевизор, пиво, футбол. Может быть, такие кому-то нравятся, но только не мне. Неожиданно я почувствовала, что от ненависти в висках у меня начала стучать кровь, захотела отвести глаза, но не смогла. Просто молчала и думала, что моя смерть, которой завершиться миссия, совсем не самое страшное из того, что меня ожидает. Я представила, как Траутман целует моё лицо своими тонкими бледными губами, прикасается к моему телу, и наконец, входит в меня и подумала, что не готова к этому, даже ради спасения мира. Глаза сами собой опустились, и я увидела узкие светло-голубые джинсы и отвратительно тупоносые ботинки размера, как у Микки Мауса. После глубокого вздоха мне удалось немного успокоиться и продолжить свою игру. Суровым голосом я обратилась к этому типу, который вскоре станет моим последним мужчиной, и потребовала позвать сюда Траутмана. На лице у него отразилось удивление и напряженное раздумье. Похоже, что мой суженный несколько туповат, но не стоит расслабляться. Мама предупреждала, что у него довольно часто из ошибочных предпосылок, путем неверных рассуждений получаются совершенно правильные выводы. Вскоре присутствующим удалось меня убедить, что предо мною тот самый Траутман, и я потребовала оставить нас наедине. Старички охотно ретировались. Думаю, они были уверены, что с помощью своего мужского обаяния их молодой компаньон выудит из таинственной незнакомки хоть что-нибудь.

Мама предупреждала, что Траутману, скорее всего ничего не известно о Вышнем Мире и о монадах. Разработанный Мамой монолог, с учетом особенностей психической организации Траутмана и тем преходящим даром, что мне дала секвенция любви и убеждения, предоставлял мне реальный шанс вовлечь это самодовольное существо в нашу игру.

Я начала играть свою роль, постепенно увлекаясь. В нужные моменты повышала и понижала голос, отводила и снова упирала в лицо противника взгляд, прикасалась пальцами к своим лицу, волосам и груди. Поначалу показалось, что он «поплыл», как и обещала Мама. Я усилила напор и начала ощущать, что победа близка, но очередная реплика Траутмана разбила мои иллюзии. Я поняла, что ему совершенно наплевать на судьбы мира, мои прелести и секвенцию убеждения. Растерявшись, я забыла про всякие планы Бэ и поступила крайне неумно: просто предложила ему пожертвовать жизнью для спасения мира. Насмешливый ответ Траутмана оказался вполне предсказуемым. Такие самовлюбленные люди всегда будут думать только о себе.

Я сосредоточилась и сказала себе, что еще не всё потеряно. Скрыв разочарование, я начала болтать на всякие темы, в той или иной степени относящиеся к секвенциям. Я намеренно употребила слово «болтать». Это была не беседа, а именно легкая болтовня, в ходе которой мне удалось рассказать Траутману о ряде фактов, которые черные старички сочли за благо от него скрыть. По-видимому, старые буллы, которые нас несомненно подслушивали, как и Траутман, ощутили определенную успокоенность. Роберт даже принес нам кофе и тактично удалился.

Мы попивали кофе, и я начала подумывать о том, что пора отсюда как-то выбираться. Неожиданно в лабораторию огромными шагами почти вбежал Лайонхарт и хриплым басом начал орать про устроенную медведями ночь длинных ножей. Из его воплей следовало, что началась настоящая война, и медведи убивают грасперов и обычных буллов. Честно говоря, я ему совершенно не поверила, сочтя его крики обычной провокацией. Посудите сами — не убивали, не убивали, а стоило мне попасть в бычьи подвалы, начали убивать. Маловероятное совпадение. В том, что война — реализация какого-то нашего плана, я не верила. Мама бы меня обязательно предупредила. Кончилось всё тем, что Лайонхарт сунул мне мой телефон и велел передать Маме, что, если всё это сию же минуту не прекратится, произойдет она сама знает, что. Я позвонила Маме. Оказалось, что действительно несколько групп наших соратников начали вести себя совершенно непредсказуемо. Мама сказала, что в самое ближайшее время мы обуздаем этих экстремистов. Я передала Маме угрозу Лайонхарта и спросила, что она означает. Оказалось, что буллы, ради спасения своих шкур, готовы сделать сведения о секвенциях всеобщим достоянием. Я понимала, это означает, что боль и разрушение уже остановить будет невозможно. Каждый начнет искать секвенции, а когда одним делом займутся шесть миллиардов человек, у кого-нибудь да получится. Я поняла, что последняя надежда мира — трехсотлетняя заморозка должна быть выполнена как можно скорее.

Этой последней надежды буллы тут же постарались меня лишить. При мне Траутман принес нерушимое обещание, исключающее его участие в обеих заморозках. После принесения обещания все трое поглядывали на меня с торжеством, явно получая большое удовольствие от того, что я смертельно разочарована. Если бы они знали, как трудно изображать горе и разочарование в то время, как душа просто поет от радости. Быки недооценили медведицу! Секвенция, которую я ощутила, когда Траутман приносил обещание, действительно состояла из четырех элементов, как и положено секвенции нерушимого обещания. Но монад разрушено было в три раза больше, чем при секвенции обещания. Кто бы мог подумать, что боль и разрушение могут принести мне радость. Самодовольные быки меня попытались обмануть, и я доверчиво обманулась. Уже совсем скоро Траутман будет разгуливать по улицам, чувствуя себя в полной безопасности, ведь он больше не интересен медведям. И кое-кто этим воспользуется. Я даже знала, кто именно, и уже не жалела, что мой телефон снова у меня, и по нему не выследить Лайонхарта. Теперь это уже было не так важно.

Когда меня с позором изгоняли из банковских катакомб, я выполнила второе получение Мамы. Смысла этого поручения я не понимала, но знала, что оно очень важно. Когда никто не слышал, я сказала Лайонхарту ровно семь слов:

— У нас есть то, что вы ищите.

Глава XIII

Война с медведями идет на убыль. Траутман изучает базу данных секвенций. В прессе появились сообщения о существовании секвенций. Петров беседует с самураем.

Если верить тому, что здоровый сон свидетельствует о чистой совести, с совестью у меня было, похоже, всё в порядке. Я проснулся часа в два дня, принял душ, побрился и направился в лабораторию. Там я обнаружил Петрова, который заботливо спросил, не желаю ли я позавтракать. Я с готовностью согласился, и минут через двадцать в комнате появился ласково улыбающийся Хлыщ — любимый раб Петрова. Я ему так до конца и не простил участия в насильственных действиях против своей особы. Появление Хлыща говорило в частности о том, что напряженность обстановки пошла на спад. В последние недели только мы с Петровом и Робертом Карловичем могли заходить в лабораторию. Хлыщ подкатил сервировочный столик к моему креслу и поднял крышку с блюда. Я с удовольствием втянул носом ароматный пар и поинтересовался у Петрова:

— Что, Мастроянни тоже в Москву подтянулся? — я хорошо запомнил омлет с эстрагоном, которым нас баловал Лоренцо. Этот запах трудно было бы с чем-то перепутать.

— А ты что хотел, чтоб я питался баландой, которую готовит повар Роберта? — возмущенно спросил Петров. — Довольно, налопался. Война закончена, началось мирное строительство, можно начать снова получать удовольствие от принятия пищи.

На мой взгляд, Петров был излишне суров к здешней кухне, но спорить я не смог, даже если бы и захотел — рот был набит воздушным и ароматнейшим омлетом.

— Тебе хруст за ушами не помешает меня слушать? — деликатно осведомился Петров, — а то ты тут спишь до обеда, новостями науки не интересуешься.

Не прекращая жевать, я жестами выразил готовность быть приобщенным к последним научным новостям. Петров, глядя на монитор компьютера и изредка оборачиваясь ко мне, чтобы увидеть мою реакцию, начал с выражением читать статью с какого-то англоязычного сайта. Из статьи я узнал, что в неправительственном научном центре СКИТ в Швейцарии совершено открытие, которое чуть ли не превосходит по своему значению все открытия, сделанные за несколько последних веков. Оказалось, что последовательность некоторых событий (швейцарцы назвали такую последовательность секвенцией) приводит к явлениям, совершенно не объяснимым с позиций современной науки. С помощью секвенций удалось объяснить факты, к которым ранее наука боялась подступиться или не принимала во внимание, поскольку считала выдумкой или поэтическим вымыслом. Объяснение получили происхождение нефти, дрейф материков, северное сияние, чудеса Ветхого и Нового заветов, спиритуалистические практики, визиты инопланетян, мировые экономические кризисы и многое другое. Петров отодвинулся от монитора и высказал предположение, что вскоре на базе этого научного центра будет создана международная некоммерческая организация. Петров считал, что эту организацию непременно назовут Секвенториумом. Еще Петров предположил, что в самое ближайшее время официальные представители мировых религий выскажут осторожное одобрение этому открытию.

— С чего бы им высказывать одобрение? — удивился я.

— А куда им деваться? — легкомысленно ответил Петров.

— Ты представляешь, чем это всё закончится? — озабоченно поинтересовался я.

— Всё в руках Божьих, — возвестил Петров, подняв очи к небу.

— Знаем мы, в чьих всё руках, — пробурчал я, подбирая с тарелки остатки омлета кусочком хрустящей хлебной корочки.

— Скажи, Петров, а зачем ты это всё сделал? — поинтересовался я светским тоном, отпивая глоточек кофе.