Основание

Девушку звали Оксана. Студентка, учится в Москве, ездила навестить родителей. К моей радости, Оксана с удовольствием согласилась разделить со мной поздний ужин из чешских вкусностей и попить пива. Мне нравятся девушки, которые любят пиво. Кстати, по моим наблюдениям, отношение дамы к пиву никак не коррелирует с объемом ее талии. Этот мой вывод в очередной раз блестяще подтвердился. Оксана, обладательница точеной фигурки, пиво пила с удовольствием и большими глотками. Именно так, как его и положено пить. Сначала мы немного поговорили про пенный напиток, который в тот момент с удовольствием поглощали. Я рассказал всё, что знал про каждый из сортов, что мы дегустировали. Часть знаний этих была довольно свежей, приобретенной во время посещения Чехии. Разумеется, я их расцветил подробностями, которые бы сильно удивили чешских пивных экспертов. Не упустил я возможности рассказать о том, как мой немецкий коллега поинтересовался у меня, зачем старые женщины в Москве у метро продают сухую рыбу. Когда я объяснил зачем, он страшно удивился: «Пиво? С рыбой?!». Дикие люди эти немцы, и в правильной пивной закуске ничего не понимают! Интонация вопроса про рыбу напомнила мне анекдот про «гусэй». Конечно же, я его тут же рассказал девушке. [1]

1

Известный северокавказский лидер дает интервью группе журналистов. Один журналист спрашивает

: — Вот вы говорите, что ваша нация самая духовная в мире. А мне рассказывали, что там у себя в горах вы насилуете овец, коз, гусей…

— Гусэй!? — возмутился кавказский лидер.

Мне очень понравилось, как Оксана смеется. Я считаю, что по манере смеяться можно многое сказать о человеке. Хотя, по ночному времени и в купе, лучше бы это было делать потише. Изложив всё, что знаю про пиво, я сменил тему и перешел к повествованию о своем путешествии. Здесь мне удалось показать себя остроумным рассказчиком, склонным к самоиронии. Последнее, как мне казалось, должно было помочь понять, что я являюсь обладателем невероятного количества полезных дарований и талантов, но отношусь к этому вполне легкомысленно, как и положено истинно одаренному человеку. Чтобы девушке было интереснее, к своим приключениям я добавил несколько историй, услышанных от разных знакомых и произошедших, якобы, со мной. Несколько раз Оксана, не сдержавшись, снова начинала громко смеяться. Потом испуганно прикрывала рот ладошкой, боясь разбудить соседей.

Очаровательная попутчица начала проявлять явный интерес к моей особе. В частности, успела задать несколько вопросов, часть из которых я бы назвал лестными для себя. Я постеснялся рассказать про то, откуда у меня взялось столько времени и денег, чтобы провести два года в путешествиях по всему миру. Поэтому дал понять, что езжу по поручению редакции известного журнала и пишу статьи про житие-бытие в разных странах. Статьи эти с нетерпением ожидаются огромной армией читателей — почитателей моего недюжинного таланта. Похоже, недавние упражнения по личной психотерапии не прошли даром. Хвалил я себя естественно и тонко. Давно не слышал о себе столько приятных вещей, произнесенных вслух. Воистину, сам не похвалишь, никто не похвалит. Большое впечатление произвел на девушку рассказ о путешествии в Гималаях. А из описания моей встречи с Учителем Зеленой горы выходило, что он был так впечатлен моим духовным совершенством, что до сих пор сидит, наверное, у себя в Гималаях с удивленно открытым ртом, с восторгом вспоминает о нашей беседе и ни о чем другом думать не может.

Вскоре под предлогом того, что нужно говорить потише, чтобы не разбудить соседей, я перебрался поближе к Оксане на ее диванчик. В какой-то момент, предотвращая взрыв смеха, в ответ на мою удачную шутку, рассказанную громким шепотом, я прикрыл ее рот своей рукой, и нам обоим это жест не показался излишне вольным. А уже через несколько секунд я знал, что не ошибался, когда глядел на лицо Оксаны в первый раз. Губы у девушки действительно оказались очень мягкими, и их приятно было целовать.

Я лежал с открытыми глазами на своем диванчике. Не спалось. В купе не горело ни одного светильника. Окно мы занавесили неплотно, поэтому по потолку время от времени пробегали пятна света. Вагон на ходу покачивался, и на откидном столике иногда тихонько позвякивали, касаясь друг друга, пивные бутылки. В стакане периодически начинала дребезжать чайная ложечка. Это раздражало, но приподняться и что-то с этим сделать было лень. Еще час назад безо всякого самовнушения я ощущал себя счастливым человеком, успешным и удачливым. На меня с восторгом смотрела молодая женщина, и я разнежился, как кот у горячей батареи. А теперь после того, как мы, очень утомленные и довольные друг другом, нежно поцеловались, пожелав друг другу спокойной ночи, в голову полезли всякие неприятные мысли. Я начал размышлять о том, всегда ли Оксана так приятно проводит путешествия из дома в Москву и обратно. Потом всплыло воспоминание о впечатляющей телевизионной рекламе безопасного секса и долго меня не оставляло, навевая мысли совсем уж унылые. Я попытался почитать свои психотерапевтические мантры. Когда я в четвертый раз сообщил, что я себе нравлюсь, стало стыдно и противно. В который раз пришла мысль, что стоило бы отказаться от незаслуженных миллионов, и в очередной раз я понял, что не в силах вернуться к каждодневной погоне за пропитанием. Потом я начал думать о своей новой квартире. Интересно, как там мой баухаузный интерьер? Я вспомнил, с каким воодушевлением я обсуждал с дизайнером по электронной почте тонкости оформления спальной и ванной комнат. Как выбирал вид и конструкцию камина и настаивал, что каминная полочка должна быть пошире, чем предусматривалось в базовой модели. Сейчас уже трудно сказать, что именно я собирался выставлять на этой полочке. Вспомнилось, с каким самодовольством и достоинством я воспринимал дизайнерские похвалы моему художественному вкусу. Чувство стыда и отвращения к себе усилилось и сделалось почти невыносимым. Я приподнялся и сел на своем диванчике, свесив ноги. По полу гулял холодный сквозняк, поэтому я спустил на ковер край одеяла и упаковал ступни в некое подобие теплого кокона. Включил ночничок и налил полный стакан пива из открытой бутылки на столе. Взял стакан и подержал его в руке. Прикинул, что уже выпил пару бутылок накануне, и этот стакан будет определенно лишним. Вернул стакан на столик, не отпив ни глотка. Потом начал думать о Роберте Карловиче. Уже не в первый раз мне пришло в голову, что уважаемый адвокат с самого начала представлял, что исполнение желаний для меня обернется разочарованием. Интересно, а мог бы он, если бы захотел, подталкивать меня к нынешнему тяжелому душевному состоянию? Конечно, у него была возможность неотрывно следить за мной все эти два года. Ведь одним из условий, которые я пообещал соблюдать, было ведение дневника и регулярная его пересылка Роберту Карловичу. В том, что он внимательно изучает мою литературную деятельность, у меня сомнений не было. Каждый раз после моих попыток отнестись к написанию дневника недостаточно добросовестно, я получал соответствующее предупреждение от своего цензора. Предупреждения были написаны в предельно корректной форме, но не оставляли сомнений в том, что, если я не буду соблюдать условий соглашения, то и другая сторона снимет с себя разного рода обязательства. Финансовые обязательства, как я отчетливо понимал, в первую очередь. Посмотрев на часы, я увидел, что до прибытия на Белорусский вокзал остается еще больше трех часов. Надо попытаться немного поспать. Я лег, выключил ночничок и прикрыл глаза.

Проснулся я от громких голосов и топота ног в коридоре. В купе я был один. Раздвижная дверь оказалась закрытой не до конца, и я увидел пассажиров, проходящих к выходу с чемоданами, рюкзаками и пакетами. В пакетах позвякивало. Не только я, значит, вез пиво из Чехии. Отдернув занавеску, я выглянул в окно. На перроне, прямо под моим носом Оксана нежно лобызалась с лысоватым брюнетом, стоявшим ко мне спиной. Факт лысоватости брюнета отчетливо просматривался даже со спины, что я отметил с некоторым злорадством. В одной руке у брюнета был Оксанин чемоданчик, а второй он цепко придерживал девушку за затылок. Хватка, что надо, — оценил я и мысленно посочувствовал, — не слишком тебе это помогло, дружок. Парочка, не расцепляя объятий, начала перемещаться в сторону выхода с перрона. Соскучились, видать. Я немного понаблюдал за удаляющимися влюбленными. Мне казалось, что девушка должна напоследок на меня посмотреть, но я ошибся. Спросил себя, расстроило ли меня это. С удовольствием ощутил, что ни капельки. Настроение начало подниматься. И тут я увидел Роберта Карловича. Он стоял на том месте, где еще минуту назад моя ветреная попутчица обнималась со своим приятелем. В выражении лица адвоката удивительным образом сочетались привычная мрачность и неожиданная приветливость. Он слегка кивал мне головой, приглашая поскорее к нему присоединиться. Вокруг шеи, поверх черного костюма, был обмотан белый шелковый шарф. Стильный ты наш, — с нежностью подумал я. Мельком я вспомнил, что ночью выдумывал про Роберта Карловича какие-то незаслуженные им гадости, после чего очень быстро собрался и вышел. Недоеденный и недопитый зарубежный провиант я решил оставить в купе — что-то расхотелось его тащить с собой.

Встреча прошла без лишних сантиментов. Мы пожали друг другу руки, я ответил, что доехал нормально, мы двинулись в сторону здания вокзала и вскоре подошли к автостоянке. Роберт Карлович сунул руку в карман, и тут же нам приветливо, но молча, мигнула всеми огнями огромная черная машина с затемненными стеклами, стоявшая в пяти шагах от меня.

Глава IV

Траутман знакомится с подвалами банка и лабораторией. Роберт Карлович расстраивает Траутмана плохой новостью и воодушевляет хорошей. Неудачный эксперимент. Что такое шалимар. Траутман наблюдает секвенцию и пьет кофе с пирожными.

За руль сел сам Роберт Карлович. Я устроился рядом на пассажирском сидении и начал смотреть в окно. Я хорошо знаю центр Москвы и со многими местами, которые мы проезжали, у меня связано много разных воспоминаний хороших и плохих. Но я не ощущал ни удовольствия, ни волнения, одно огромное равнодушие. Сон души, так сказать. Вскоре мы подъехали к воротам старого особняка в самом центре города. Большая вывеска на воротах гласила, что там располагается офис хорошо известного мне банка. Именно в этом банке хранились мои внушительные средства, подаренные заморским дядюшкой. Милиционер, стоящий у ворот, открыл шлагбаум и отдал нам честь. Мы въехали на просторный двор. Там Роберт Карлович припарковал машину и направился в сторону центрального входа — огромной деревянной резной двери высотой почти в два человеческих роста. Однако прошел мимо этого великолепия и остановился возле небольшой дверцы, после чего обернулся, дожидаясь меня. За внешней дверью оказался небольшой тамбур. Роберт Карлович приложил руку к пластине на железной двери в конце тамбура. Раздался довольно противный электронный писк, и на пластине заморгал красный огонек, после чего мы открыли дверь и оказались в светлом коридоре. Светлыми, почти белыми, здесь были не только потолок, но и пол со стенами. Метров через пять коридор резко повернул вправо, затем влево. Там нас ждала лифтовая кабина. Открылась кабина также после прикладывания руки к металлической пластине. Лифт поехал вниз и вскоре остановился. Покинув лифт, мы опять оказались в белом коридоре, будто никуда не спускались. Снова сделали пару поворотов и уперлись в большую дверь без номера или таблички. Кажется, добрались. Прошу вас, — сказал Роберт Карлович, предупредительно и с гостеприимством любезного хозяина, пропуская меня вперед. На пороге я обернулся и внимательно посмотрел на сопровождающего. Не слишком он изменился за два года. А костюм, похоже, и вовсе тот же самый. Стиль есть стиль. Приятно в нашем изменчивом мире встретить такое постоянство. Я вспомнил свои ночные рассуждения, и невольно в памяти всплыло: «Черный человек спать не дает мне всю ночь». Сероватая физиономия Роберта Карловича на фоне костюма смотрелась светлым пятном. Снежно-белый шарфик, похоже, остался в машине. Я перевел взгляд на распахнутую дверь. Впереди, как мне показалось, было абсолютно темно. Я шагнул вперед, сделал два шага, выйдя из светлого прямоугольника, освещенного из коридора, и остановился. Я слышал, что Роберт Карлович идет за мной. Дверь за спиной тихонько прикрылась. По скрипу полов и легкому движению воздуха я понял, что хозяин обогнул меня справа. Я продолжал стоять, довольно расслаблено. Через пару секунд метрах в пяти впереди вспыхнул изумрудный свет лампы с зеленым абажуром, стоявшей на круглом столе. Стол был покрыт темно-зеленой скатертью, явно старого, почти музейного вида. Я подумал, что на краях у скатерти должна быть бахрома, а то и кисточки. Но я их не видел — освещена была только поверхность стола. «Присаживайтесь, Андрей», — неожиданно появился из темноты Роберт Карлович, Черный Человек. «Значит, лампу зажег не он, или выключатель где-то на стене», — подумал я. Еще два года назад я бы слегка напрягся из-за мрака и как-нибудь пошутил про серых кошек в темноте или еще про что-нибудь. А сейчас, снова ощутив безразличие к происходящему, я подошел к столу, с некоторым трудом отодвинул тяжелый стул с высокой спинкой и сел. Я никогда не сидел на таких стульях. Под седалищем моим оказалась выпуклая сильно пружинящая подушка, как на диване. Я попытался придвинуть стул к столу, что получилось не сразу и с неприятным визгом ножек, скребущих пол. Паркет, наверное, поцарапал. Я откинулся на спинку, но без особого успеха. Спинка оказалась абсолютно вертикальной, правда, где-то в районе моих лопаток также оказалось что-то вроде подушки. Удивительно неудобный стул. Я такие встречал во время путешествия в номерах в дорогих отелей. Однако, воспринимал эти стулья просто, как предмет интерьера, и мне в голову не приходило на них садиться. Пытаясь устроиться поудобнее, я сполз по спинке стула, зад мой съехал вперед, а голова оказалась немногим выше уровня крышки стола. Я замер в этом неловком положении и поднял глаза на Роберта Карловича. Оказалось, он все это время внимательно следил за мной. Я приветливо глянул ему в лицо и улыбнулся, мол, я прекрасно устроился и внимательно слушаю. «Такую обстановку, включая освещение, нам посоветовали выбрать психологи, — объяснил он. — Предполагается, что вам будет легче усвоить то, о чем мы с вами побеседуем». Я стер с лица улыбку и немного опустил брови. Остальными частями лица я постарался выразить понимающее выражение. И всё это — молча. Изменился я всё-таки за последнюю пару лет, повзрослел. Я ждал, пока заговорит мой собеседник. Ждал совсем недолго, и вскоре раздался неожиданный вопрос, произнесенный тихим отчетливым голосом: «Андрей, вы получаете удовольствие от жизни?»

Я отвел глаза. Да, я по-прежнему получаю удовольствие от комфорта, хорошей кухни, а вспоминая приключение с девушкой в купе, признаться, сейчас испытываю приятные чувства. Иногда я читаю книги, с удовольствием хожу в музеи. Почему бы мне не получать удовольствие от жизни? Тем более что забот особых нет, особенно, финансовых. Но вдруг, неожиданно для себя, я ответил:

— Только сиюминутное.

— А я ведь об этом предупреждал, правда? Помните?

Об этом предупреждении в течение последнего года я вспоминал куда чаще, чем хотелось бы. Практически каждый день. Помню и еще как. Но я ответил сдержано:

— Да, припоминаю.

— А почему так произошло, понимаете?

Я не понимал, но кое-что подозревал. Поэтому, будто бы только что догадавшись, сказал:

— Вы что-то говорили о смысле жизни? И считаете, что у меня с этим сейчас какие-то сложности?

И тут, Роберт Карлович разразился речью. Наверное, не совсем правильно сказать «разразился». «Разразился», пожалуй, предполагает богатое использование голоса — от набатного гласа до шелестящего шепота. А он говорил всё время негромко и ровно, глядя, по большей части, куда-то вниз. А еще он встал и ходил, огибая круглый стол вместе со мной, время от времени скрываясь в темноте и вдруг возникая из нее. Иногда, вынырнув из темноты на другом конце стола прямо напротив меня, замолкал и внимательно смотрел мне в лицо. Молча. Потом снова продолжал речь. Думаю, что всё это ему тоже посоветовали психологи. Уж не знаю, как бы я отреагировал на это выступление, не будь темноты и яркого пятна освещенного стола, но тут был сильно впечатлен. Читал Роберт Карлович в моих сердце и душе куда лучше, чем я сам. Не было для него там загадок, а были там одни сплошные слова истины, набранные крупным и отчетливым шрифтом. И читал он их вслух не вдохновенно, а как-то скучливо, не высказывая, однако, презрения ко мне. А я сидел, слушал, и начинал понимать себя гораздо лучше, чем раньше. И то, что я про себя понял, не очень мне понравилось. А понял я с его слов приблизительно следующее:

Я — не лучше и не хуже многих. Но своим двухметровым ростом я превосхожу большее количество населения, чем умом или, скажем, интуицией. Особо обидного для себя я в этом заявлении ничего не усмотрел, хотя ничего приятного в том, что на земле живут миллионы людей, более талантливые, чем я, тоже не увидел. Я и сам об этом знаю, но зачем это произносить вслух? Дальше речи пошли еще менее приятные. Оказывается, превосходство некоторых других людей над собой я признаю лишь от безысходности и невозможности оспорить очевидные факты. Кто-то хорошо играет в шахматы или собирает кубик-рубик, а я — нет. Некоторые делают великие открытия, впервые доказывают сложнейшие теоремы и пишут талантливые симфонии, а я ни в чем таком не замечен. В то же время, и это довольно удивительно, до последнего момента меня не покидало ощущение собственной исключительности. По словам Роберта Карловича, такое присуще многим детям, но годам к двадцати у большинства нормальных людей проходит. А у меня, как он считает, этот процесс только-только запоздало начинается. Начинается, принося очень неприятные ощущения — краснухой хорошо бы переболеть в детстве. Тогда эта детская болезнь проходит, не оставив после себя ничего, кроме иммунитета. А в моем солидном возрасте краснуха является смертельно опасной болезнью и протекает очень тяжело. Далее, он довольно достоверно описал протекание моей запоздалой болезни.

Не имея никаких ярко выраженных талантов, свою гипотетическую исключительность я располагал где-то в области духовности. Очень удачное решение, не я первый его отыскал, многие так делают. Ведь духовность руками не потрогаешь и линейкой не измеришь — поди докажи, что я не самый-самый. А неоспоримую суетность своей жизни всегда можно было объяснить нуждою добывать хлеб насущный. Кроме того, добывание этого самого хлеба не оставляло слишком много времени для самокопания. Конечно, когда-то присутствовала в моей жизни и мечта. Как и положено мечте, была она вполне достойного свойства. Мечталось не тратить драгоценные мгновения жизни на поиски пропитания, а посвятить себя чему-то высокому и вечному. Чему именно, нужды придумывать не было, слишком много сил уходило на добычу упомянутого хлеба. И тут судьба, в лице своего полномочного представителя Роберта Карловича, избавила меня от всех меркантильных проблем. И чем же я занялся? Может быть, начал писать симфонии или гениальные живописные полотна? Искоренять несправедливость мира? Может быть, я, понимая, что не знаю пока, чем заняться, принялся преумножать свой капитал? Некоторые считают это крайне увлекательным занятием. Опять же, в мире, где деньги решают многое, к тому моменту, как я пойму, что именно хорошего и вечного мог бы сделать за счет дополнительных денег, я бы получил больше возможностей проявить свою духовность. Итак, проявил ли я свою неповторимость, выраженную в явной духовности? Да ничего подобного! Конечно, заслуживают уважения попытки проконсультироваться по смыслу жизни у знающих людей. Одна встреча с Учителем Зеленой горы чего стоит. И чему научил Учитель? Помог как-то? А может он не великий и даже не учитель вовсе?