Остаток дня

Когда я вернулся в гостиную, какой-то священник рассказывал, как страдают бедные берлинские дети. Меня ждали: требовалось снова налить гостям чай или кофе, чем я незамедлительно и занялся. Некоторые джентльмены, как я заметил, пили спиртное, а один или двое закурили, несмотря на присутствие дам. Помнится, я как раз выходил из гостиной с пустым чайником, когда меня остановила мисс Кентон. Она сообщила:

– Мистер Стивенс, доктор Мередит сейчас уезжает.

Не успела она закончить, как я увидел в холле доктора, который надевал макинтош и шляпу, и подошел к нему все с тем же чайником в руке. Доктор сердито на меня посмотрел.

– Ваш отец не очень хорош, – сказал он. – Если станет хуже, немедленно вызывайте меня.

– Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

– Сколько лет отцу, Стивенс?

– Семьдесят два, сэр.

Доктор Мередит подумал и повторил:

– Если станет хуже, немедленно вызывайте меня.

Я еще раз поблагодарил и проводил доктора до дверей.

* * *

В тот же вечер, перед самым обедом, я нечаянно услышал разговор между мистером Льюисом и мсье Дюпоном. Мне зачем-то понадобилось подняться в комнату мсье Дюпона. Я хотел постучать, но сперва, по своему обыкновению, остановился и прислушался, чтобы, не дай Бог, не явиться в самый неподходящий момент. Для вас эта маленькая предосторожность – дело, может, и непривычное, но я к ней всегда прибегаю и готов ручаться, что ею широко пользуются лица многих профессий. То есть это никакая не уловка, и лично я совсем не собирался подслушивать столько, сколько пришлось в тот вечер. Однако судьба распорядилась иначе. Приложив ухо к дверям мсье Дюпона, я услышал голос мистера Льюиса; не припомню, какие слова первыми до меня донеслись, но интонация, с какой их произнесли, заставила меня насторожиться. Я слышал все тот же неторопливый сердечный голос, которым американский джентльмен успел со дня приезда многих обворожить, однако на сей раз в интонациях этого голоса безошибочно угадывался некий тайный умысел. Это открытие наряду с тем фактом, что мистер Льюис находился в комнате у мсье Дюпона и, вероятно, обращался именно к этому столь жизненно важному для успеха конференции лицу, удержало мою руку и побудило прислушаться.

Двери у спален в Дарлингтон-холле довольно толстые, так что услышать разговор полностью я, разумеется, не мог; по этой причине мне трудно сейчас передать, что именно я услышал, как, впрочем, трудно было и тогда, когда вечером того же дня я докладывал об этом случае его светлости. Тем не менее это вовсе не значит, что я не получил достаточно ясного впечатления о происходившем за дверями комнаты мсье Дюпона. Американский джентльмен фактически утверждал, что лорд Дарлингтон и другие участники конференции «обрабатывают» мсье Дюпона; что последнего специально просили приехать к самому началу, чтобы остальные успели до его приезда обсудить важные проблемы; что даже после его прибытия можно было наблюдать, как его светлость проводит краткие собеседования один на один с наиболее влиятельными делегатами за спиной у мсье Дюпона. После этого мистер Льюис пустился пересказывать отдельные замечания, которые слышал от его светлости и других гостей за обедом в первый же день по прибытии в Дарлингтон-холл.

– Если уж совсем откровенно, сэр, – говорил мистер Льюис, – меня ужаснуло их отношение к вашим соотечественникам. Они употребляли такие слова, как «презрение» и «все более варварски». Да, да, я их записал в дневнике всего несколько часов спустя.

Мсье Дюпон бросил в ответ короткую фразу, которую я не расслышал, и мистер Льюис продолжал:

– Позвольте сказать вам, сэр, что я был в ужасе. Разве можно так отзываться о союзнике, вместе с которым всего несколько лет назад сражался плечом к плечу?

Сейчас уже и не помню, постучался я в конце концов или нет; учитывая тревожный характер услышанного, я, вероятней всего, посчитал нужным удалиться. Во всяком случае, я ушел раньше – как мне вскоре пришлось объяснять его светлости, – чем услышал что-нибудь, что позволяло судить об отношении мсье Дюпона к речам мистера Льюиса.

На другой день дискуссия в гостиной, судя по всему, разгорелась с новой силой, а перед ленчем острые реплики так и сыпались со всех сторон. У меня сложилось впечатление, что высказывания приобрели обвинительный характер и все решительнее и непосредственней адресовались креслу, где восседал мсье Дюпон, теребя бородку и отмалчиваясь. Всякий раз, как объявляли перерыв, я замечал – и его светлость, разумеется, тоже, и не без тревоги, – что мистер Льюис мигом уводил мсье Дюпона в какой-нибудь уголок и они начинали о чем-то вполголоса совещаться. Я хорошо помню, как однажды, сразу после завтрака, застал обоих джентльменов украдкой беседующими в дверях библиотеки, и мне определенно показалось, что, заметив меня, они тут же умолкли.

Тем временем отцу не было ни лучше и ни хуже. Насколько я понял, он большей частью спал; спящим я его и находил, когда, выкроив минутку, поднимался в его комнатушку под крышей. Первая возможность с ним перемолвиться выпала мне только к вечеру на второй день после того, как он снова слег.

Отец и на этот раз спал, когда я вошел. Но горничная, которую мисс Кентон прислала сидеть с ним, завидев меня, встала и принялась трясти его за плечо.

– Вот глупая! – воскликнул я. – Немедленно перестань!

– Мистер Стивенс наказал его разбудить, сэр, если вы придете.

– Пусть спит. Переутомление – оно его и уложило.

– Он непременно велел, сэр, – ответила девушка и снова потрясла отца за плечо.

Отец открыл глаза, повернул голову на подушке и поглядел на меня.

– Надеюсь, папеньке уже полегчало, – сказал я.

Он помолчал, не сводя с меня взгляда, и спросил:

– Внизу все под присмотром?

– Положение довольно сложное. Сейчас самое начало седьмого, так что папенька вполне может представить, что творится на кухне.

По лицу отца пробежала досада.

– Но все под присмотром? – переспросил он.

– Да, об этом, смею сказать, можно не беспокоиться. Я счастлив, что папеньке полегчало.

Он медленно вытащил руки из-под одеяла и погасшим взглядом уставился на тыльные стороны кистей. Так продолжалось какое-то время.

– Я счастлив, что папеньке основательно полегчало, – наконец повторил я. – А теперь мне нужно спускаться. Как я сказал, положение довольно сложное.

Он еще поразглядывал руки, а потом произнес:

– Надеюсь, я был тебе хорошим отцом.

Я улыбнулся и сказал:

– Как я рад, что тебе уже полегчало.

– Я горжусь тобой. Хороший сын. Надеюсь, я был тебе хорошим отцом. Хотя навряд ли.

– К сожалению, сейчас у нас масса дел, но утром мы сможем поговорить.

Отец по-прежнему разглядывал руки, словно они чем-то ему досаждали.

– Как я рад, что тебе уже полегчало, – повторил я и ушел.

* * *

Спустившись, я застал на кухне форменный ад, а весь персонал в состоянии крайнего напряжения. Однако я с удовольствием вспоминаю, что, когда через час с небольшим был подан обед, моя команда проявила чудеса расторопности и профессиональной невозмутимости.

Великолепная банкетная зала во всем ее блеске – зрелище всегда достопамятное, и тот вечер не был в этом отношении исключением. Правда, сплошные ряды облаченных в вечерние костюмы джентльменов, решительно подавляющих своим числом представительниц прекрасного пола, производили довольно мрачное впечатление; но, с другой стороны, в двух огромных люстрах, висящих над столом, тогда еще горел газ, дававший приглушенное, очень мягкое освещение, – не то что сейчас, когда провели электричество и люстры заливают помещение ярким, слепящим светом. За этим вторым и последним обедом участников конференции – большинство намеревалось разъезжаться после ленча на другой день – гости почти совсем избавились от скованности, которая бросалась в глаза на протяжении всех предыдущих дней: застольный разговор стал оживленней и громче, да и наполнять бокалы нам приходилось все чаще и чаще. В завершение обеда, организовать который с профессиональной точки зрения было довольно несложно, его светлость встал и обратился к гостям.

Для начала он поблагодарил всех присутствующих в связи с тем, что на протяжении этих двух дней дискуссии, «хотя временами и отличались бодрящей откровенностью», велись в духе дружбы и стремления узреть торжество добра. В эти дни все присутствующие оказались свидетелями такого единения, на которое он не смел и надеяться; на предстоящем утром «подведении итогов», он уверен, каждый из участников конференции возьмет на себя обязательства предпринять определенные шаги в преддверии важной международной конференции в Женеве. После этого (не знаю, было ли так первоначально задумано) его светлость пустился в воспоминания о своем покойном друге герре Карле-Хайнце Бремане, что вышло не совсем кстати; его светлость был склонен подолгу распространяться на эту тему, ибо принимал ее близко к сердцу. Следует, видимо, упомянуть, что лорд Дарлингтон никогда не был, как говорится, прирожденным оратором, и вскоре легкий шум нетерпения, верный признак того, что аудитория устала слушать, начал усиливаться, распространяясь по всей зале. Хуже того, когда лорд Дарлингтон наконец призвал гостей встать и выпить за «мир и справедливость в Европе», уровень этого шума – возможно, по причине весьма щедрого принятия спиртных напитков – едва не перешел, на мой взгляд, границы всякого приличия.