Остров традиции

– Ну а как же... Интеллигент - это и умение себя вести...
– начал было Профессор.

– Вовсе не обязательно!
– заткнул его Конрад.
– Это касается, так сказать, публичной интеллигенции. Мастера связных текстов, блин. Истэблишмент. В основной же массе интеллигенты - человечки бесшумные, безвестные, непубличные. И по части связывания в тексты разрозненных, хотя подчас верных мыслей, - совершенно беспомощные.

– Здесь вы правы. Интеллигент не с грамоты начинается... Я встречал, безусловно, интеллигентных людей и среди рабочих, и среди крестьян, и среди люмпенов.

– Вот и я про то же. Увенчанные лаврами "представители интеллигенции", с которыми регулярно встречаются высшие руководители, вряд ли хоть каким-то боком представляют тысячи вечных студентов, кухонных спорщиков, "прекрасных дилетантов".

– Ну почему же? Они в известном смысле - авангард, вожди...

– В лучшем случае - заградотряд...
– отрезал Конрад.
– А я вам скажу, что лично для меня является ключевым признаком "интеллигентности". Это - сочетание двух душевных свойств, задающих всю жизненную программу. Аттрактивности и рефлексии.

– Какие вы мудрёные слова говорите...
– смутился Профессор.
– Напомните-ка, что такое "аттрактивность"...

– Стремление к Истине, Добру и Красоте. Безусловное и безотчётное.

– Ну а рефлексия - это то, что Достоевский в "Записках из подполья" назвал "усиленным сознанием"?
– вопрос Профессора был из разряда риторических.

– Точно так, - подтвердил Конрад.
– Без рефлексии аттрактивность ничего не стоит. Мало стремиться к возвышенным идеалам - надо точно знать дорогу к ним, а также их местожительство. Этим знанием, увы, ни один смертный индивид в начале пути не обладает. Он даже не вправе утверждать, что идеалы действительно "возвышенные". Вдруг Истина - в вине, Добро - в кулаке, а Красота - в грехе?

– Блок говорил: "всякая идея жива до тех пор, пока в ней дребезжит породившее её сомнение". Интеллигент, на мой взгляд, лишён твёрдой почвы, он - этакое перекати-поле, человек воздуха. Бесприютный скиталец, летучий голландец, вечный жид.

– Вот!
– Конрад подскочил на стуле.
– Поэтому, когда переделочные кликуши цапали за горло начальство, требуя для себя какой-то там "свободы" - это повод усомниться в их интеллигентности. Выпала на долю интеллигентская карма, значит - обречён на свободу, приговорён к свободе. Интеллигент - не от мира сего, по определению, - при всём жгучем интересе к проблемам сего мира.

– Но с такой же определённостью можно сказать, что он - не от мира того, - не понял Профессор энтузиазм собеседника.
– Небесная твердь - подходящая почва для монаха, а это совсем другая порода. Бывает, конечно, что интеллигент постригается в монахи, но "узкий путь" годится лишь для очень узкого круга, и неизвестно - верен ли.

– Куда чаще, устав болтаться меж Небом и Землёй, интеллигент низвергается на грешную землю и сразу же сталкивается с колоссальной проблемой... но не свободы, нет!
– социализации, - сказавши это, Конрад встал и прошёлся вдоль дивана.

– Ну это вы загнули! Существует же интеллигентское сообщество со своими кумирами и кодексом чести, со своей этикой... К тому же Великий Катаклизм проблему социализации интеллигентов постарался решить в числе первоочередных и весьма в этом преуспел. Постепенно теряло актуальность высказывание "страшно далеки они от народа". Уже на заре совдепской власти детям интеллигенции практически был закрыт доступ в вузы, и с тех пор над горемычной прослойкой целых семьдесят лет довлели запреты на традиционные интеллигентские профессии. Поначалу наиболее подходящим общественно-политическим поприщем для рефлектирующих недобитков считалось зэческое. А потом... потом "люди воздуха" сами стали чураться высшего образования, легальной карьеры, официальных почестей. Тот, кто не сидел в лагерях, всю жизнь либо лучшую часть жизни сторожил, подметал, шоферил, отмывал шляхи, точил детали, прокладывал трубы, торговал арбузами...

Следующий фрагмент диалога смахивал на монолог:

– Добавьте, что если же кто-то почему-либо не гнушался путём научного сотрудника или журналиста, то уж наверняка два-три решающих для становления личности года (а кто воевал - даже поболе) тянул армейскую лямку вместе с механизаторами, фрезеровщиками и домушниками...

– Допустим даже, что отдельным везунчикам непонятным образом удавалось вообще избежать зоны, казармы и малоквалифицированного ручного труда - так они всё равно были втянуты в рабоче-крестьянский социум: жили бок о бок с народом в одних коммуналках, сидели с народом за одной школьной партой, толклись с народом в одних и тех же очередях за одним и тем же дефицитом.

– Да уж, теперь интеллигент денно и нощно мог наблюдать столько занимавший его феномен "народа" не со стороны, а изнутри. Но и народ, увидав интеллигента в гуще своей, получил возможность попристальней в него вглядеться.

– И надо сказать, интеллигент смотрелся достойно. Внезапно в его тщедушном теле проснулись бесстрашие и крепость духа. Да-да, расхлябанный и мятущийся в светских салонах, он обретал себя в экстремальных ситуациях.

– Но, Профессор, - вот тут Конрад свернул с магистрального шляха и мысленно как бы подпрыгнул, - ведь в подсознании видевших это обычных смертных зарождался каверзный вопрос: а на чём, собственно, основана претензия этих задавак на своего рода избранничество, на обладание истиной в конечной инстанции, на духовное руководство нацией, в конце концов?

– Ещё бы! Рессентимент развился. Зависть вперемежку с мстительностью.

– Это у богоносца-то?
– Конрад нагнулся к самому лицу Профессора.
– Который в полном составе на святых угодников равнялся? За какие-то несколько лет - чуть ли не тотальная "совдепизация" менталитета. Непонятная метаморфоза...

– А потому что ничего наша интеллигенция не понимала в народе, - Профессор бесстрашно приподнял голову.
– Бесхребетный он оказался, без нравственного стержня. Всё его боголюбство в одночасье смыло...

– Но что ж, все наши философы, как один, заблуждались?
– съехидничал Конрад.
– По-моему, дело в следующем: в прежнюю эпоху духовная аристократия - с некоторыми оговорками - была в то же самое время привилегированным классом. Кратчайший путь наверх по социальной лестнице звался "образование", "просвещение" - в ту пору это были почти синонимы "просветления", "духовного развития". Повышая свой социальный статус, человек из народа почти наверняка заодно повышал и свой духовный уровень. И наоборот, повышая духовный уровень, мог вполне повысить социальный статус. Но вот явились новые баре, для которых Истина, Добро и Красота в традиционном понимании были классово-чуждой химерой. Новая система "образования" оказалась непримиримо враждебной всякому "духовному развитию". Старые баре в массе своей попали в первейшие босяки. А вчерашние голоштанники, чуть-чуть поколебавшись, интуитивно потянулись к новым барам...

– ...пошли к ним в лакеи да в холуи и постепенно переняли их своеобразную систему ценностей, - Профессор сказал это уже не лёжа, а сидя.

– Но не какие-то врождённые наклонности к лакейству-холуйству тому виной - просто социальная иерархия и ценностная иерархия в сформированном веками сознании народа прочно увязаны друг с другом. Кто в силе - у того и Правда.

– Интеллигент и при старом режиме всюду был белой вороной...

– А теперь окружающие не видят разницы между белой вороной и паршивой овцой - той, что всё стадо портит. Многие интеллигенты сразу зарекомендовали себя как никудышные работники - на новых рабочих местах. На лесоповале поэт по призванию никак не мог угнаться за лесорубом по призванию. Прирождённый философ при всём желании не мог управиться с отбойным молотком столь же ловко, сколь прирождённый асфальтоукладчик. Подчас из-за одного такого горе-умельца страдали показатели целого коллектива, чего коллектив (особенно в условиях зоны) простить не мог.