Остров

— Бедная девочка, — прошептал доктор Макфэйл, вспомнив, как переменилась в лице Сьюзила, когда он сообщил ей о смерти Дугалда. — Бедная девочка!

В «Journal de Mycologie» была статья о грибах, вызывающих галлюцинации. Вот еще одна из замысловатых нитей, вплетенных в узор человеческой жизни. Доктору вспомнились строки из стихотворения старого раджи, несшие отпечаток присущей ему парадоксальности.

Всякая вещь безразлична другой всецело, но трудятся вместе, разобщенные, ради Добра вне Добра, для Бытия мимолетного — но более бесконечного, преходящего — но более вечного, чем Бог в небесах.

Дверь скрипнула, и Уилл услышал легкие шаги и шуршание юбок. Чья-то рука легла ему на плечо, и зазвучал грудной, певучий женский голос.

— Как вы себя чувствуете?

— Довольно скверно, — ответил Уилл, не открывая глаз. В его ответе не было ни самодовольства, ни стремления разжалобить: только признание реального положения вещей стоиком, которому надоело ломать комедию, прикидываясь бесстрастным, и он обиженно выпалил истину.

— Довольно скверно.

Она вновь тронула его за плечо.

— Меня зовут Сьюзила Макфэйл. Я мать Мэри Сароджини.

Уилл неохотно повернул голову и открыл глаза. Взрослая и посмуглевшая Мэри Сароджини сидела возле кровати и улыбалась с дружеским участием. Не тратя усилий на ответную улыбку, Уилл пробормотал:

— Здравствуйте. — Еще выше натянул простыню и вновь закрыл глаза.

Сьюзила молча рассматривала лежащего перед ней человека: угловатые плечи, выступающие ребра, бледная нордическая кожа производили на нее, паланезий-ку, впечатление необычайной хрупкости и уязвимости. Черты его лица были резкими, — человека с такой внешностью легко узнать та расстоянии, — и еще была в нем какая-то трепетность и открытость, будто — подумалось Сьюзиле — живьем содрали кожу и оставили страдать.

— Насколько мне известно, вы из Англии.

— Не все ли равно, — раздраженно пробормотал Уилл, — откуда я и куда направляюсь. Из одной преисподней в другую.

— Я училась в Англии, — сказала Сьюзила. — Это было вскоре после войны.

Уилл старался не слушать, но уши, к сожалению, не имеют век, и невозможно защищаться от проникающего в них голоса.

— Моя подруга тоже изучала психологию, — продолжала рассказывать Сьюзила, — ее родители жили в Уэлсе. Она пригласила меня в гости на летние каникулы. Вы бывали в Уэлсе?

Конечно, он бывал там. Отчего эта женщина докучает ему своими глупейшими воспоминаниями?

— Я любила гулять там у воды, — продолжала Сьюзила, — смотреть на собор через ров...

...И думать о Дугалде, оставшемся дома, под пальмами на взморье. О Дугалде, который дал ей первый урок лазанья по скалам: «Веревка крепкая. Не бойся, безопасность обеспечена. Упасть невозможно...»

Упасть невозможно, с горечью подумала она... и тут же вспомнила о том, что происходит здесь и теперь и что ей предстоит работа, — вспомнила, взглянув на человека с незащищенным, словно бы ободранным лицом, который, несомненно, испытывал боль.

— Как там красиво, как удивительно спокойно!

Голос, как показалось Уиллу Фарнеби, звучал теперь еще более певуче и как будто издали. Наверное, потому, что Уилла уже не возмущало его вторжение.

— Чувство необыкновенной тишины. Шанти, шанти, шанти. Покой, превосходящий понимание.

Голос почти пел, пел — словно бы из другого мира.

— Я закрываю глаза, — звучали певучие слова, — и вижу все это перед собой. Вижу церковь — она очень высокая, даже выше, чем громадные деревья вокруг епископского дворца. Вижу зеленую траву, и воду, и солнечные блики на камнях, и косые тени между опорами. Но вслушайтесь! Я слышу колокола и крики галок. Галки на колокольне — вы слышите их крики?

Да, он слышал галок — не менее отчетливо, чем попугаев за окном. Он был здесь и в то же самое время там: здесь, в полутемной душной комнате вблизи экватора, но также и там, далеко, в прохладной лощине на краю Мендипса, где галки кричали на колокольне, и звон колоколов таял посреди зелени и тишины. — А белые облака! — звучал голос. — Как изысканно-бледно, как нежно голубеет меж ними небо!

«Небо», — мысленно повторил Уилл; нежно-голубое апрельское небо накануне их с Молли несчастливой свадьбы. Они вместе провели уик-энд: в траве цвели маргаритки и одуванчики, а за рвом с водой высилась огромная церковь, словно бросая вызов растрепанным, нежным весенним облакам строгой правильностью линий. Бросала вызов — и одновременно дополняла их, обретая совершенство в примирении. Вот так же им с Молли предстояло дополнить друг друга, обрести взаимное равновесие.

— А лебеди! — мечтательно пел голос, — лебеди...

Да, лебеди — белые лебеди, скользящие по зелено-черному водному зеркалу, которое будто дышало, вздымаясь и дрожа, и серебряные отражения разбивались и собирались вновь, дробились и сливались воедино...

— Они подобны изображениям на гербах. Романтические, удивительно прекрасные птицы. Вот они плывут — настоящие, живые лебеди. Так близко, что, кажется, их можно коснуться, и все же далеко, далеко — в тысячах миль отсюда. Далеко, далеко они скользят по зеркальной глади, словно зачарованные, плавно и величественно...

Величественно и плавно, и темная вода вздымается и расступается под напором изогнутых белых килей; мелкие волны бегут назад и расходятся блистающими стрелками. Уилл видел лебедей, плывущих по темному зеркалу, слышал крики галок на колокольне и вдыхал смешивающийся с запахами лекарств и гардений прохладный, низинный, травяной аромат готического рва в той далекой зеленой лощине.

— Плывут плавно, без усилий... Без усилий...

Слова приносили ему глубочайшее удовлетворение.

— Я сидела у воды, — говорила Сьюзила, — и смотрела, смотрела... и тоже словно начинала плыть... Плыть с лебедями по зеркальной плоскости меж темной водой и бледно-голубым небом,..

По гладкой поверхности, являющейся гранью меж «здесь» и «там», меж: «тогда» и «теперь»... Той самой гранью, подумала Сьюзила, которая пролегает меж воспоминаниями о счастье и мучительной, неотвратимой пустотой одиночества.

— Плыть, — сказала она вслух, — по зеркальной плоскости, по грани, разделяющей воображаемое и действительное, внешнее и внутреннее, приходящее из самой глубины...

Она положила руку ему на лоб, и вдруг слова обратились в предметы и явления, которые за ними стояли; образы превратились в факты. Уилл почувствовал, что действительно плывет.

— Плыть, — мягко настаивал голос, — плыть по воде, как белая птица. Плыть по большой реке жизни — величественной, безмолвной реке, текущей тихо, тихо, будто во сие... сонная река, — продолжала она, — но течение ее неодолимо. Жизнь течет безмолвно и неодолимо — в более полную жизнь, в живой покой, неколебимый, обильный, совершенный, которому ведома всякая наша горечь и боль, он знает о них, поглощает их, растворяя в собственной сущности. Туда, в тот покой, ты плывешь, плывешь по гладкой безмолвной реке, которая спит и все же движется неустанно; течет неустанно — именно потому, что спит. И я плыву вместе с рекой.