Остров
Шрифт:
– Вот, ми-и-лая Ю-ю-лия, – дурашливо пропел Остапчук и повел рукой вокруг, – это и есть знаменитая река Воронеж. А это наш не менее знаменитый пляж.
Юля посмотрела – желтый песочек, железные кабинки для переодевания и деревянные грибочки с лавками вокруг. Все для досуга. У нее внезапно защипал левый глаз.
– А там, – махнул Остапчук на другой берег, – пляж для избранных. Помнишь, Жора? Ух, как мы там зажигали… Приедем, бывало, летом – все такие из себя московские студенты – идем по улице, а девки так и столбенеют, так и падают…
– И сами собой в штабеля укладываются… – закончил Гореславский
– Укладывались, укладывались,
– С нами дама, – напомнил Гореславский, покачнулся и сел на лавку под грибок.
– Ах, простите! – театрально воскликнул Остапчук и плюхнулся рядом.
Юля пошла дальше, до кромки мокрого песка у воды. Река тяжело несла свои темные воды, не так давно освободившиеся ото льда. Золотые блики вечернего солнца прыгали по водной глади, взбрыкивая искрами на мелких бурунчиках. Слышался плеск – играла рыба. Юля отошла на пару шагов и присела на бетонный остов разрушившегося за зиму грибка. На том дальнем берегу также желтел песочек, островками проглядывали зеленые лужайки, чернели кусты, обещая в скором времени надежную защиту от нескромных взоров.
Ей вспомнилась другая река, другое время. Теперь щипало оба глаза, и она, не поднимая головы, потерла их рукой. Порыв ветра взметнул ей волосы, поиграл и бросил в лицо, скрыв набежавшие слезы, Юля крепко сцепила зубы, сдерживая всхлип, и волосы убирать не стала. Спряталась.
– Смотри, смотри, – зашептал Остапчук, указуя на нее рукой. – Ты видишь? Видишь?
– Вижу, – сказал Гореславский. – И что?
– Дурак! – в сердцах бросил Остапчук. – Ее рисовать надо. Это же лицо! А волосы? А глаза? Заметил? Помнишь русалку у Кости Васильева? Эх, вот нет его с нами…
– Сам дурак! – огрызнулся Гореславский. – Чем рисовать? Вот этим? – И он вытянул перед собой скрюченные артритом пальцы.
– А хоть и так! – Остапчук вздернул давно небритый подбородок. – Художник и ногой нарисует, если надо. А ты…
– Что я? – спросил Гореславский, безмятежно смотря вдаль.
– Конъюнктурщик! – взвизгнул Остапчук. – Тебе столько всего дано, а ты… сидишь тут… выставки он устраивает… На старой славе выезжаешь?
– Кем дано? – усталая усмешка тронула губы Гореславского.
– Богом! Природой! Дьяволом! Я не знаю кем!
– Тебе что ль меньше дано? – прищурил глаз Гореславский. – Не меньше. Только ты свой талант, свою искру божью на это променял… – И он потряс в воздухе полупустой «Рябиновкой». Посмотрел и сделал огромный глоток.
– Дай сюда! – вырвал у него бутылку Остапчук. – Руки у него… – проворчал он и вытянул вперед ладонь. Рука с обкусанными ногтями слегка подрагивала, он вздохнул и, сунув ее в карман, извлек мятую пачку сигарет. – Будешь? – предложил он Гореславскому.
Тот отрицательно покачал головой, но потом, махнув рукой, достал сигарету и сунул в рот.
– Здоровье бережешь? – ехидно спросил Остапчук и чиркнул зажигалкой.
Гореславский не ответил, жадно затянувшись.
– Ну и гадость ты куришь! – скривился он, выдохнув густую струю дыма.
– Так на другие денег нет, – пожал плечами Остапчук. – Пенсия, сам знаешь, какая… Хотя где тебе знать… Ты же у нас всегда хорошо пристраиваться умел… Конъюнктурщик!
– Давай не будем! – раздраженно ответил Гореславский. – Каждый раз одно и то же! Как выпьешь, так начинается! Сколько раз я сюда приезжаю, столько раз мы с тобой ссоримся! Может, хоть в этот раз сломаем традицию?
– Ага! – радостно и зло засмеялся
Остапчук. – Это ты у нас любишь – традиции ломать. Как ветер сменился – так и у Жоры Славского традиции поменялись. Как модно было сантехнику искусством провозглашать – так у нас унитазы, да писсуары кругом, как мода на старорусское пошла – у нас церквушечки, да витязи с мечами. Как…– Уймись! – прикрикнул на него Гореславский. – Никому не запрещено искать новые формы!
– Только почему-то у тебя всегда новые формы совпадали с текущими тенденциями. Конъюнктурщик, я же говорю.
– Ну и что? – Гореславский, внезапно успокоившись, с наслаждением затянулся и прислонился к центральной опоре грибка. Он смотрел на темные воды реки и улыбался. – Да. Можно и так сказать. Я хотел рисовать, хотел, чтобы мои картины нравились людям, чтобы их покупали. А ходить в ботинках фабрики «Скороход» и в пиджаках от «Большевички», жить в коммуналке и давиться в очередях за колбасой не хотел.
–Ты продался за сервелат, Жора! – горестно воскликнул Остапчук.
– Иди ты! – махнул на него Гореславский рукой. – А ты не продался?
– Я?! – от возмущения Остапчук поперхнулся воздухом и закашлялся. – Я?
– Ну, не продался, извини, не то сказал. Ты – предал.
– Что? Что?
– Предал, – спокойно повторил Гореславский. – Мечту предал. Талант свой предал. Никто не заставлял тебя делать то, что ты сделал.
– Ты! – Остапчук вскочил и придвинулся к Гореславскому, сжав кулаки. – Все! Больше никогда! Чтоб я еще к тебе… с тобой! Пошел ты!
Юля все еще смотрела на сторону реки, мысленно находясь на другом берегу, в другое время. Как счастлива она была тогда, как весела, как беззаботна… За что судьба так жестоко обошлась с ней? Что такого она сделала? Она не слышала, о чем говорили друзья-приятели – слишком уж глубоко погрузилась в свои невеселые мысли. Когда громкие голоса достигли, наконец, ее ушей, она повернула голову, только чтобы увидеть спину удаляющегося Остапчука. Он шел, резко махая руками, помпон на шапочке, подпрыгивая, бил его по макушке. Через пару шагов он остановился и крикнул:
– Никогда! Не хочу тебя видеть! Никогда! И приедешь – не звони! – увидев, как Юля смотрит на него во все глаза, поклонился ей и, махнув рукой в прощальном жесте, побрел восвояси.
Юля подошла к Гореславскому, но ничего не сказала. Он сам смотрел с сожалением на стремительно исчезавшую фигуру старого приятеля и, усмехнувшись, счел нужным пояснить:
– Мы всегда ссоримся. И всегда из-за одного и того же. Ничего. В следующий раз помиримся.
– А он кто? – осмелилась спросить Юля.
– Друг, – пояснил Гореславский. – Учились вместе. Он-то из коренных москвичей, на старом Арбате жил. А мои родители отсюда, из Липецка, переехали. Это мне лет двенадцать было. После школы я в Суриковский институт поступил, там с Мишкой и познакомился. С его талантом ему большое будущее прочили. Беда в том, что он идеалистом был, да, впрочем, и остался. Все про какие-то вселенские законы бытия толковал. Все ему справедливости хотелось. А сама понимаешь, как с такими идеями жить? Вот и влипал во всякие истории. А на последнем курсе его, вообще, выперли. Но все еще можно было поправить: восстановиться в институте – дипломная работа его была чудо как хороша… Но он в то время женился и тут уже не до искусства ему стало. Он, конечно, рисовал, но кому нужны картины недоучившегося художника? У нас же как? Без бумажки ты… сама знаешь кто.