Острова и капитаны
Шрифт:
ПРОПАВШАЯ РУКОПИСЬ
Они молча поужинали. Толик отскреб сковородку, а Гай вымыл тарелки. Из кухни в комнату Гай вернулся первым. Прилег на диван. Пришел и Толик, стал возиться в углу над чемоданом: выбирал себе чистую рубашку.
Гай смотрел на Толика и думал, что он совсем не похож на ученого. Похож на Галкиных однокурсников: по-мальчишечьи курносый, с короткой ершистой прической. Щуплый такой…
Щуплый-то щуплый, а дубовый стул крутит за переднюю ножку одной рукой. А если они с Гаем борются — кто чью ладонь прижмет
Мама сказала перед отъездом: «Толька, от тебя одни глаза остались. Вы там постарайтесь отдохнуть, ешьте как следует, фрукты покупайте…» — «Обязательно», — сказал Толик.
Первые вечера он приходил из лаборатории просто черный. Что-то не ладилось с этим ДЗД, какие-то неясности возникали в плане испытаний.
— Ты же говорил, что все отлажено, все в порядке, — сказал однажды Гай.
— Это у нас отлажено. А там… — Толик возвел глаза к потолку.
— В Москве? — понял Гай.
— Не все зависит от Москвы…
— А от кого?
Толик посмотрел на него без улыбки.
— От Байконура.
Гай вытаращил глаза.
— Да? Ай, да ты смеешься…
— Отнюдь… — вздохнул Толик.
— А… при чем тут ваши аппараты?
— Все связано. Это раньше мы были сами по себе, а теперь комплексная программа исследований.
— Секретная? — прошептал Гай.
— Не секретная… Но и не такая, чтобы идти на площадь, вставать у памятника Нахимову и громко вещать всем туристам…
— Я и не собираюсь, — обиделся Гай.
— Вот и молодец, — серьезно сказал Толик.
… В последние три дня он повеселел: дела наладились. Но все равно забот полно — руководитель конструкторско-исследовательской группы, или как там еще… В общем, командир, хотя и моложе всех. «Ох, несладко ему приходится. А тут еще я…» — не первый уже раз подумал Гай. И вздохнул:
— Ладно уж, не читай.
— Что «не читай»?
— Стихи. Которые обещал…
Толик отложил рубаху, сел рядом с Гаем.
— Я ведь понимаю, — сказал Гай. — Ты со мной и так замучился.
Толик притянул его к себе. Гай потерся облупленным ухом о майку Толика.
— Ладно уж, слушай, — сказал Толик. — Это было, когда мы с мамой жили в Новотуринске. Я тогда такой, как ты, был… Нет, поменьше, в четвертом классе… Под Новый год мама подарила мне книжку «Русские кругосветные мореплаватели». Там как раз все с Крузенштерна начинается. Я, конечно, зачитался… И вот в те же дни познакомился я с одним человеком. По фамилии Курганов… Пожилой он был, одинокий и, видимо, неудачливый в жизни. Но было у него дело, которое помогало ему жить: он писал повесть про Крузенштерна… Помню, он в новогоднюю ночь мне отрывки из этой повести читал; так получилось, что мы вместе сорок восьмой год встречали… Мы с ним, с Арсением Викторовичем, даже подружились, хотя я мальчишка был, а ему пятьдесят стукнуло… Вот как раз к его дню рождения я стихи и написал. В подарок. Неумелые стихи, конечно…
Толик повозился, покашлял и с таким выражением, что, мол, куда деваться-то, начал:
Когда Земля еще вся тайнами дышала И было много неизведанной земли, Два русских корабля вокруг земного шара Сквозь бури и шторма на поиски пошли. Далеких островов вдали вздымались скалы, И тайною была морская глубина, И Крузенштерн стоял отважно у штурвала, И билась о корабль могучая волна… И буду я всегда завидовать, наверно, Тем морякам, которые ушли в Далекий путь. На карте начерчу дорогу Крузенштерна И, может, поплыву по ней когда-нибудь…— А говорил «неумелые», — сказал Гай. — Нормальные стихи, как у поэта. Хорошие… А говорил «не помню»…
— Начал читать и вспомнил… А вот еще:
Теперь Земля уже почти что вся открыта, Остались тайны только в синей глубине. Они — как старый клад, на острове зарытый, Но, может быть, одна откроется и мне.Но это я уже потом сочинил, эти строчки в эпиграф не вошли.
— Куда не вошли?
— В эпиграф… Ну, это такое как бы вступление маленькое к книге или рассказу…
— Да знаю я, что такое эпиграф! А к какой книге-то?!
— Я разве не сказал? Курганов стихи эти взял для своей повести «Острова в океане».
— И, значит, их в ней напечатали?!
— Да нет, ничего не напечатали… Курганов неожиданно умер, а рукопись пропала. У него был всего один экземпляр, после смерти его не нашли… У меня только эпилог остался. Тут так получилось: мама перепечатывала Курганову рукопись, а я копирку раскладывал и на последних страницах перепутал, не той стороной положил. Мама этого не заметила, а я начал потом разбирать готовые экземпляры и ахнул: первый-то отпечатан, и не только с лицевой стороны, но и сзади, по-зеркальному, второй — одна «зеркалка», а третий лист вовсе пустой… Ну и с перепугу сел перепечатывать сам. Умел немного… Напечатал заново, а те листы, с первой отпечаткой, сунул в подставку машинки, там вроде тайника было… А потом и эти страницы пропали вместе с машинкой.
— Почему?
— Мама ничего про тайник не знала, это мой секрет был… Когда приехали в Среднекамск, маме купили новую машинку, а эту она отдала ребятам в школьный музей. Мальчишки ходили по домам, выпрашивали разные предметы старого быта, а машинка-то была просто древняя, «Ундервуд». Мама и пожертвовала… Я понять не мог, как она решилась на такое. «Ундервуд» этот у нас был с довоенных времен, мама его так любила…
— И все-таки отдала!
— Я уж после догадался: потому и отдала, что любила. Машинка-то сломанная была, рассылалась. Вроде бы бесполезная вещь, место занимает, а выбросить жалко… И, видно, стеснялась мама этой привязанности. И подумала: в музее машинку сберегут, там она даже в почете будет… В общем, пришел я с уроков и вижу — машинки нет. Я в крик: что ты наделала!
— А вернуть нельзя было?
— Я ходил по школам, спрашивал, да не очень-то с мальчишкой разговаривали… К тому же, я думаю, те пацаны могли машинку в музей и не отдать. Может, она им так понравилась, что решили оставить себе. Там кое-какие клавиши еще работали, для игры годилась…
«Вот уж свинство-то!» — едва не сказал Гай, но вспомнил нору под камнем в Херсонесе и сердито засопел. И спросил:
— Если повесть с копиркой перепечатывали, почему у Курганова один экземпляр оказался? Остальные-то где?