Открытый счет

Гитлер замолк и, проковыляв к креслу, сел в него.

Наступило длительное молчание. Борман заканчивал свои записи…

Дениц пробыл в Рейхсканцелярии до рассвета. Когда он выехал на машине в Цоссен, солнце ещё не взошло, но было уже совсем светло. Дениц мог даже разглядеть лица сапёров, которые невдалеке от Имперской канцелярии разрыли мостовую, чтобы установить противотанковые надолбы. В другом месте сооружалось нечто вроде баррикады из разбитых бомбёжкой трамваев.

„Вот где будет проходить линия обороны! В самом центре столицы!“ — подумал Дениц и поёжился от озноба. В бункере фюрера было холодно, и Дениц всё не мог согреться.

Уже за Шпрее и Ландверканалом ему попались навстречу пожарные машины, летящие к Тиргартену. Судя по столбам дыма, в той стороне горели дома.

Ушла ночь, и утренний свет только ещё резче проявил мрачный колорит картины разрушения, как бы составленной каким-то бесноватым художником из серой громады разбитых домов и иззубренных стен, взрытого бомбами асфальта, переплетённых проволокой перекрёстков и глубоких траншей, которые рылись уже на самих берлинских улицах. Город выглядел зловеще.

Дениц вспомнил хриплый голос фюрера, его кликушеские проклятия, предрекаемые всему миру, и эти аккуратные листки „завещания“, исписанные рукой Бормана.

„Пока нам остаётся тяжёлое наследство, — со вздохом подумал Дениц, — очень, очень тяжёлое! И всё же мы военные, мы должны и выполним свой долг до конца“.

„Борьба до смерти“, „борьба до смерти“, — как привязавшийся мотив, повторял про себя Дениц слова Гитлера. И вдруг подумал: — Нет, лучше сказать — „борьба после смерти“. После ухода одних, для других, пришедших на смену. Для всех тех, кто выживет и понесёт в новую эпоху зажжённый нами факел“.

10

От быстрой ходьбы Бурцев, кажется, совсем согрелся, и, хотя гимнастёрка, подсохнув, отвердела, словно лёгкая кольчуга, озноб прошёл, в сапогах уже не хлюпала вода и тепло от ног постепенно прогревало портянки. Бурцев уже не сердился на Сергея Свиридова, который свалил его в воду, он ведь не выругал его и в тот первый момент, когда мокрый выкарабкался на берег, и потому, что это было бесполезно, и к тому же нельзя — могли услышать немцы. Сейчас же повеселевшему Бурцеву захотелось даже поговорить со своим командиром, он нагнал Сергея Свиридова, возглавлявшего цепочку разведчиков, и спросил, как его самочувствие.

— В каком смысле?

Сергей быстро обернулся, болезненно чуткий к малейшей иронии в весёлом тоне Бурцева.

— В смысле точного выхода на цель, на домик лесника?

— Веду по азимуту. Вы бывали в этом лесу, Бурцев? Тут сложно ориентироваться.

— Бывал, как же. С Германом, как его… Герингом. Охотились на оленей. Тут и замок его недалече. Эх, угодье! Помню: он стрельнёт, я стрельну. Насшибали этих оленей много. Герман мне рожки от маленькой козули подарил. Храни, говорит, эти рога, но не на голове, а на стене. Намекал, гад. А я как раз перед войной развёлся, рога-то мне наставлять некому.

Сергей больше не оборачивался, должно быть, не хотел вниманием своим поддержать балагурство старшины, а Бурцев это объяснял себе тем, что младший лейтенант нервничает, впервые ведя группу разведчиков по азимуту, ночью, на вражеской территории и в лесу. Это-то и забавляло Бурцева.

— Сергей Михайлович, вы невесте вашей написали письмо вечером? — спросил он, снова подступая с вопросами к Сергею, подогретый беззлобным намерением „покачать воду“ из младшего лейтенанта и хоть таким образом „скомпенсировать“ своё купанье в холодном Одере по его вине.

— Одной знакомой, а что? — спросил Сергей, однако и на этот раз не повернул головы к Бурцеву.

— Зря!

— Почему?

— Перед боем писать письма — плохая примета для разведчика.

— Я не знал, — упавшим голосом произнёс Сергей.

— Фото имеется?

— Маленькая карточка. Лежит в комсомольском билете. Но билет-то я оставил в сейфе роты вместе с другими документами.

— А вот это зря! — изрёк Бурцев. — Карточку невесты надо брать с собой, как раз хорошая примета.

— Меня же никто не предупредил, — вздохнул Сергей. — Вы тоже, — сказал он Бурцеву с укором.

— Хорошенькая хоть девушка?

— Симпатичная.

— Все они симпатичные, пока невесты, откуда только злые жёны берутся? — сказал Бурцев и тихонько толкнул локтем Сергея. — Вы на карту поглядывайте чаще, не потеряли планшета-то?

— Ещё чего? — пробурчал Сергей.

Бурцев посмеялся в кулак, негромко.

— Ещё один вопросик, только вы, я думаю, можете объяснить, Сергей Михайлович! Вот сколько мне немецких карт ни попадалось, а все они нашу страну показывают только до Урала. Я слышал так — это Гитлер приказал, чтобы, значит, не пугать своих солдат, что, дескать, Россия такая громадная. До Урала, дескать, в крайнем случае шагать не так далеко, не волнуйся, фриц! А всё-таки несерьёзно это получается со стороны Адольфа, как считаете?

— Я первый раз слышу об этом, Бурцев. Но если так, то, конечно, Гитлер, обманывая армию, и сам станет жертвой своей лжи.

— Вот то-то и оно! Погорел Адольф с этими картами, вчистую погорел. А вы-то, Сергей Михайлович, на свою карту чаще поглядывайте, — снова повторил Бурцев, а Сергей промолчал, может быть, наконец почувствовал, что старшина подтрунивает над ним, по форме — мягко, а по существу — с задевающим всегда Сергея бурцевским снисходительным добродушием.

Появилась луна и, просветлив верхушки леса, проложила и по земле меж деревьев тускло-серебристые дорожки. Разведчики вышли на поляну с травой, которая казалась шелковистой в мягком лунном свете. Здесь чётче прорисовывались фигуры солдат, можно было рассмотреть лица и даже выражение глаз.

Бурцев на поляне случайно взглянул на шею и затылок Сергея Свиридова и вдруг заметил, что кожа у него молочно-нежная, розоватая, как у девушки, чуть тронутая загаром, должно быть, очень мягкая и приятная на ощупь. Бурцев давно уже не видал на фронте, у людей, шагающих рядом с ним в строю, такой молодой кожи, правда, и строем разведчики почти никогда не ходили вблизи передовой.

И пока группа бесшумно двигалась на поляне и тени солдат чуть покачивались в длинном строю, плыли рядом по траве, Бурцев с неожиданно кольнувшей в сердце завистью любовался затылком и кожей Сергея Свиридова, которая могла быть у цветущего и очень здорового юноши, только начинающего жить.

…На домик лесника, обозначенный на карте, вышли точно. Разведчики незаметно подобрались к нему и залегли в кустах у самой ограды. Лесник, видимо, спал, сквозь зашторенные окна не пробивался ни один луч света. От Одера разведчиков уже отделяло пять километров, и этот страж зелёного царства, наверно, полагал, что он в тылу у своих и, конечно, в безопасности.

Майор Зубов шепнул Сергею:

— Нужно уточнить дорогу у лесничего, войдём в дом.

— А если там немцы?

— Ну, тогда ворвёмся, мне нужен „язык“.