Открытый счет

"Наверно, она передаёт приказ старшего начальника", — решил Эйлер, и это почему-то немного примирило его со своей участью, ибо ему не хотелось думать, что это сама Лиза так жестока, что хочет подвергнуть новым испытаниям его, и так уже настрадавшегося в последние дни.

— Не тяните время, солдат, — сказала Лиза.

Немец-лейтенант уже подходил к стене.

"Ну, будь что будет!" — сказал себе Эйлер и заковылял за лейтенантом.

Он полагал, что войдёт в ворота крепости, но выяснилось, что надо… взбираться на стену по верёвочной лестнице.

После того, что Эйлер пережил за эти дни, ничто уже не могло удивить его. Лестница так лестница! Только бы не свалиться с неё вниз головой, на каменное основание бастиона.

Наверху, на небольшом выступе балкона, немца-лейтенанта встретил толстый полковник. По важному его виду Эйлер решил, что это комендант Шпандау. Лейтенант, едва спрыгнул с лестницы, отдал честь и отрапортовал о прибытии.

— Мы вас заждались, идёмте скорее, там уже все собрались, — сказал комендант. Лицо у него выглядело весьма озабоченным.

Эйлер хотел бы, чтобы его никто не заметил, тогда бы он забился куда-нибудь в глухую дыру. Однако комендант поманил его пальцем за собой.

Через минуту Эйлер очутился в большой продолговатой комнате с голыми бетонными стенами и грубой мебелью. Здесь коменданта и лейтенанта ожидало человек двадцать офицеров и чиновников гарнизона. Сдержанный гул голосов висел в воздухе.

— Господа офицеры, — начал комендант, и все затихли, — лейтенант Альберт вернулся, как видите, цел и невредим. В этом пункте русские сдержали слово. Теперь слово Альберту. Начинайте и помните о сугубой ответственности вашей миссии. Речь идёт о наших жизнях, — предостерегающе напутствовал комендант.

"Он чего-то боится, тот толстяк?" — подумал Эйлер.

И вдруг ему стало казаться, что он видит длинный и страшный сон. Ему нет конца, как и невероятным происшествиям, которые преследуют Эйлера. Кто же в конце концов он сейчас в этой крепости? Военнопленный или агитатор, посланный русскими? Солдат или дезертир, которого могут тут же немедленно расстрелять?

Теперь он пытался сосредоточиться на том, что рассказывал Альберт о положении на фронте.

Лейтенант не приукрашивал событий. Толпа офицеров слушала его с угрюмой настороженностью.

— Фронт рассыпался, как это ни больно сознавать, — заключил Альберт. И хотя он не произнёс слово "плен", смысл его информации, как понял её Эйлер, сводился к тому, что надо сдаваться.

— Провокация! — выкрикнул чей-то голос из задних рядов. — Фюрер запретил нам сдаваться!

Офицеры зашумели.

— Борьба до последнего человека — вот наш лозунг, мы спасаем не свои жизни, а своё лицо. Потомство оценит наши жертвы.

Эйлер не видел лица офицера, который выкрикивал это. Должно быть, какой-то эсэсовец. Зато Эйлер заметил, как резко побледнел Альберт.

— Один провокатор русский уже сидит в камере.

— Провокаторам — смерть!

— Мы ничего не знаем, будем ждать приказа!

— Русские откроют огонь и перебьют всех. У нас раненые.

— Тише, — остановил эти выкрики комендант. — Я хочу вам сделать важное сообщение. Наш радист перехватил переданное вчера по радио сообщение из Рейхсканцелярии. По-моему, это "завещание" фюрера или какая-то часть из него. Вот что удалось записать. Внимание!

Все затихли. Комендант прочёл:

— "Перед смертью я исключаю из партии бывшего рейхсмаршала Геринга и лишаю его всех прав, которые были ему даны указом от 29 июля 1941 года и в моей речи в рейхстаге 1 сентября 1939 года. На его место я назначаю адмирала Деница президентом рейха и главнокомандующим вооружёнными силами.

Перед своей смертью я исключаю из партии и лишаю прав бывшего рейхсфюрера СС и министра внутренних дел Генриха Гиммлера. На его место я назначаю гаулейтера Карла Ханке рейхсфюрером СС и начальником германской полиции и гаулейтера Пауля Гизлера — министром внутренних дел.

Помимо того, что Геринг и Гиммлер были неверны мне, они покрыли несмываемым позором нашу страну и нацию тем, что секретно и против моего желания вели переговоры с противником и пытались захватить власть в государстве.

Чтобы Германия имела правительство, состоящее из честных людей, которые будут продолжать войну всеми средствами, я, как лидер нации, назначаю…"

Ну дальше тут следует список правительства. Имперский канцлер — Геббельс, министр партии — Борман. Остальные фамилии сейчас нам не важны, — сказал комендант.

— Вы слышите, продолжать войну всеми средствами! — крикнул тот же эсэсовец, который назвал Альберта провокатором. — Кто подписал эту радиограмму? — спросил он.

— Геббельс и Борман.

— Вот видите! — торжествующе завопил тот, в ком Эйлер подозревал эсэсовца. — Это законные наследники, они осуществят волю фюрера.

— Я тоже так думал. Но! Час назад ставка гроссадмирала Деница передала по радио распоряжение задержать Геббельса и Бормана, если они появятся в расположении главной квартиры президента, то есть во Фленсбурге.

Комендант помахал над головой какой-то бумажкой, должно быть радиограммой.

Наступило гнетущее молчание. Стало слышно, как шумно дышит комендант и по-мальчишески шмыгает носом. Эйлеру показалось, что этот растерянный толстяк может сейчас заплакать от горя, страха, от сознания, что всё так трагически запуталось и противоречит одно другому.

Чему верить, кому подчиняться?! Геббельс и Борман от имени мёртвого уже фюрера вручили власть Деницу, а Дениц приказывает их арестовать.

"Перегрызлись", — со злостью подумал Эйлер. И с этой минуты даже с любопытством стал наблюдать за красным, вспотевшим лицом коменданта, на котором столь явственно проступили все его муки и сомнения.

— Что можно понять из всего этого, господа?! — Комендант развёл руки. — Я лично отказываюсь что-либо понять.

— Надо выполнять последний приказ, — крикнул кто-то.

— Какой? Все они последние.

— Это "завещание" не единственное. Я точно знаю — наш фюрер в последние дни много беседовал с Борманом, и записи хранятся у него. Там всё сказано о будущем Германии.

Высокий майор, произнёсший это, подошёл вплотную к коменданту, а комендант шагнул ему навстречу, и Эйлеру показалось, что они могут сейчас ударить друг друга.