Отшельник
Шрифт:
– Какого черта тебе здесь надо, Четырехпалый?
Эрхард стоял тихо, ждал, когда парень поднимет на него налитые кровью глаза.
– Забирай свои вещи и убирайся. Держись от нее подальше. И друзьям передай.
– Что я сделал? Я подумал… мы познакомились в баре, – просипел парень.
– Она самая главная мошенница на острове.
Алина не шелохнулась. Эрхард ожидал, что она как-то отреагирует, но она молча ждала, отчего ему стало не по себе.
– О чем ты? – спросил парень.
– Убирайся отсюда, живо! – Эрхард размышлял, не замахнуться ли бутылкой, чтобы парень
– Ты что задумал? – На губах у Алины играла отвратительная улыбка, словно ей нравилось все происходящее, словно она – популярная шлюха из фильма с Джоном Уэйном. – Сам меня хочешь, старая свинья?
– Я не трахнул бы тебя, даже если бы ты была последней женщиной на острове, мошенница. – Ему хотелось сказать что-нибудь грубое, уязвить ее, чтобы согнать наглую улыбку с ее губ. Но его слова на нее не действовали.
– Еще бы! – ухмыльнулась она.
Ему захотелось врезать ей бутылкой по лбу, а осколки вогнать в ее бездетный живот. Ему хотелось ее убить. Все в ней ему было ненавистно: ее кудряшки, и задорные соски, которые она даже не пыталась прикрыть, и самодовольная улыбка с налетом горечи – Эрхард вдруг понял, что такую улыбку невозможно стереть ни насилием, ни унижением, ни ненавистью, и бессильно смотрел на нее. Он видел Алину в деревне, когда она была девчонкой, сидела в автобусе или на задней парте в школе. Чуть косящая девчонка в цветастом платье. Он видел, какой она была в детстве: она пинала камешки на дороге и гонялась за собачьим хвостом.
– Как ты дошла до такой жизни? – спросил он.
Вопрос ее удивил. Она еще улыбалась, но глаза неуверенно отвела в сторону. Эрхард продолжал:
– Как ты стала такой равнодушной к другим? Ко всему?
– Я не позволю тебе портить мне карьеру, – сказала она и приподнялась, собираясь встать с постели.
– Оставайся на месте, – приказал Эрхард.
Она медлила и наконец наполовину прикрылась простыней.
– Чего ты от меня хочешь?
– Хочу, чтобы ты поняла, какая ты дура… Тупая кошелка, которая решила нажиться на смерти маленького мальчика.
– Тебе-то что за дело? Ты тут ни при чем.
– Нельзя бросить ребенка и выйти сухой из воды.
– Послушай, я никого не бросала. Я просто…
– Я все про тебя знаю.
– Ну и что ты собираешься со мной сделать? Сдать меня в полицию?
Снова эта раздражающая решимость. Как будто ее забавляет роль детоубийцы.
Но она права. Он сам не знает, что с ней делать. Он думал, что ему как-то удастся разбудить в ней совесть, но, потерпев поражение, понятия не имел, как поступить.
– Сколько бы тебе ни дали в полиции, я дам вдвое больше. – Он стрелял наугад, и сам от себя не ожидал такого предложения. Он надеялся, что проститутка в Гисгее неверно все расслышала и что речь идет не о тысяче евро, а о меньшей сумме. Наверное, ему удастся наскрести около двух тысяч.
– В полиции мне ничего не давали, – устало возразила Алина.
– Опять врешь.
Ее упорство изумляло. Почему одни врут как дышат, а другим так трудно солгать, что
они предпочли бы уехать за тридевять земель? Другие готовы пожертвовать всем, лишь бы не лгать…– Я не вру. У полицейских я не взяла ни цента.
– Но…
– Мне не полиция платит.
– О чем ты? – Эрхард вспомнил слова Берналя о том, что женщину «простимулировали». Эрхард не сомневался в том, что Берналь имел в виду деньги.
– Деньги дает кто-то другой. Я не знаю кто. Полицейские миллион раз твердили, что мне платят не они, а какой-то тип из местных, махореро. Он, мол, хочет, чтобы проблему решили как можно быстрее. И перестань так на меня смотреть. Я правду говорю. Так они сказали.
– Сколько? – Эрхард понимал, что сумма, возможно, в десять раз больше тысячи евро.
– Пять тысяч за каждую неделю, что я просижу в тюрьме. И билет на самолет до Мадрида, если мне надоест здесь, на острове.
Он смотрел на нее. Разговорившись, она забыла о том, что надо бы прикрыть грудь. Она с удовольствием поедала разноцветные зефирины, которые достала из сумки, и мирно беседовала с Эрхардом, словно они просто друзья и встретились в баре. Эрхард никак не мог сообразить, кого же она ему напоминает. Она немного смахивала на Беатрис: у нее такие же волосы, только короче, и такой же цвет кожи, и такая же фигура, правда, у Алины короче ноги… Нет, не Беатрис. Она похожа на певицу Ким Уайлд, если бы та десять лет провела на панели. Ким Уайлд в виде пухленькой девчушки, которая обожает мерзкие сладости, наркотики и мохито.
Он сделал большой глоток из горлышка.
– Я куплю тебе билет на самолет. И может быть, дам тысячу евро.
– Ты дурак? – Алина пристально посмотрела на Эрхарда.
– Больше у меня нет.
Честность… Он не ждал, что его слова произведут на нее впечатление.
– Слушай, даже если бы я захотела…
– Скажи, что не хочешь лгать в суде. Скажи, что передумала.
– И что хорошего? Это ни на йоту не поможет. Вместо меня найдут другую, которая заберет мои деньги и выпивку на Пласа-Майор в Мадриде!
Может быть. Но бесконечно это продолжаться не может.
– Значит, после меня ты перекупишь следующую, а потом ту, что будет после нее? На всех тебе не хватит денег!
Эрхард злился, – все сводится к деньгам. Но она права. Денег у него нет. Тысяча для нее, если она в самом деле согласится, да еще придется добавить билет на самолет, он не знает, где найти столько денег. Во всяком случае, быстро.
– Если ты в самом деле хочешь вывести их на чистую воду, почему не обратишься в газету, в «Провинсию»? – Это самая крупная газета на острове.
Эрхард задумался.
– Потому что дело должна расследовать полиция, а не газеты. С ребенком ужасно обошлись. Совершено преступление.
– Его что, задушили? – Алина нахмурилась, вдруг выхватила у Эрхарда бутылку, отпила. Скорее всего, ей не показали снимков и не рассказали, как именно умер ребенок. Она не глядя взяла вину на себя. Тем хуже…
– Нет, уморили голодом. Сволочи…
– Я уже не могу пойти на попятную, – сказала она.
– Что они тебе сказали?
– Все дело в том махореро. Он какая-то важная шишка.